Приближение к Сюру.
Мир заляпан мнением о нормальности, мысль предполагает, что многочисленные проявления бытия являются внешними по отношению друг к другу, что ни одно из них не может обладать преимуществом — как того хочет сознание — заключать внутри себя другие проявления. Здесь решается именно равенство бытия, которое означает без всякого парадокса, что ничто сущее никогда не имеет даже малейшего внутреннего отношения к чему бы то ни было другому. Если разум хочет найти общую причину для всего, знаменуя единое, то этой самой причиной является Сюр. Любое предположение о ситуативности начала, симулякрах, бытии, едином и прочем — Сюр, не в том смысле, что не имеет смысла как таковое или не имеет смысла для речи, а именно в том, что порождением всего является сюровое место всевозможности, сравнимое с сингуляризированным ТБО здесь и сейчас абсолютно всегда. Какой истина не казалось бы, положение (не)-таково, что она является Сюром, происходя из ◊ и ¬◊ одновременно. Обыкновенно мысль предписывает бытию деление и скачки градиентов с насыщенностью, что даёт путь мышлению в принципе как вечному анализатору и рекомбинатору рацио-эмпирио, деление на бесконечные категории, по мнению некоторых которыми невозможно мыслить, и расстановку границ создаёт ситуацию онтологической запутанности, это в какой-то мере решается сущностью единого, предположим, что это единое — Сюр, принцип которого и есть дробление с запутанностью, чтобы внешний мир будучи эманацией не был однообразным, автоматически отсылая к первопринципу, этим можно объяснить тождество и различие сущностей. Пожалуй главный принцип Сюра выражается в словах “ясное на деле неясно, отчётливое — смутно”, только действующее с более сильным эффектом и работающее через взгляд, кроме которого ничего нет. Под взглядом можно понимать широкий спектр понятий, такие как язык (вне языка ничего нет), сознание (всё разумное действительно, всё действительное разумно) и т.д. Это похоже на принцип шизофрении Делёза и Гваттари, коя является дешифрацией потоков, но в случае Сюра происходит некий акт ТБО, на котором произрастают машины желания, регистрационные стойки и прочее, но Сюр не является потенциальностью, а принципом потенциальности как отсутствие нормальности, то есть Сюр онтологически является положением того, что всё нормальное отобрано разумом, хотя нормальным не является. Пожалуй, неправильно говорить, что Сюр пребывает в потенциальности, поскольку он вместе с этим и актуален. Нормальное разумом производится через движение от бытия к сущности и наоборот, разум здесь ключевая проблема, он не желает охватывать случайность, а те, кто говорит о контингентности не готовы её воспринять, сводя к простому “однажды может произойти такой-то исход”, не предполагая что он происходил или происходит всегда одновременно с нынешним, отличаясь на слой или насыщенность. Сюр всё чаще выходит на “поверхность” в виде идей, причём сами идеи находятся в разряде Сюра, ни у чего во вселенной больше нет идей, кроме человека, считая также надлунный мир, в котором бывает только человек и демиург, то есть антропос постарше, берущий прямой Сюр для производства ситуаций в материи и смыслов помладше, что чаще всего находятся в головах людей (в скором времени (или уже (или всегда)) и не-людей). Феноменальное сознание, являющееся невыразимым, стоит четверицей с языком, рациональностью и психикой, образуя средокрестие, что диалектично, тем не менее это именно что непротиворечиво, поскольку составляет одну комплексную систему разума, в особенности это видно в философии Гегеля, для которого процессы сознания расчленяются в становление, виды бытия, инобытие, снятие, отрицание и прочий высшей важности онанизм. Идеи это Сюр, и некоторые из них прямо говорят об этом, взять хотя бы идею Бога. В каком-то смысле она правильна и имеет крепкую основу, но то, что у вселенной должен быть трансцендентный исток — пример Сюра, невозможность через нематериальное создавать материю и править ей намекается, но это в обе стороны противоречиво, если заходит речь о таких идеальных-всемогущих сущностях, такие теологические вопросы сильно зависят от атрибутивности. Только разум мог изобрести Бога, оттого в его фигуре столько противоречий, и не только математических, что как бы отражает величие и всемогущество, ему подвластно даже противоречие, но не Сюр, бытие Бога бессмысленно на фоне смертных, поскольку формула его идеальности отсылает к бессмысленности, всевидящему нет смысла что-то создавать, всезнающему нет смысла искать, бессмертному нет смысла умирать, всеблагому больше не надо стараться, всеприсутствующий сталкивается лишь с собой, для него нет неизвестного места, и Сюр заключается в том, что он всё это делает.
Квентин Мейясу, выстраивая свою спекулятивную онтологию и провозглашая грандиозный проект преодоления корреляционизма, совершает фундаментальный промах, который лишает его концепцию радикальности и возвращает в силки того же самого корреляционистского мышления. Пытаясь вырваться за пределы замыкания мысли на самой себе и найти зазор, где мир существует до или без человеческого субъекта, Мейясу обращается к понятию доисторичности и домысливаемого времени — доантропного "до", зафиксированного радиометрическими данными и палеонтологическими ископаемыми. Однако именно здесь, в самом сердце концепции "архи-ископаемого", скрывается неявная, но жёсткая зависимость от временнóй последовательности. Континент его онтологии оказывается насквозь пронизан скрытой формой корреляционизма, корреляцией через темпоральность. Мейясу вынужден мыслить бытие в терминах до и после, прошлого и будущего, последовательной смены состояний и возможного изменения законов природы во времени. Настаивая на гиперконтингентности и способности мира изменяться без причины, он делает само время той связующей нитью и той незаметной рамкой, внутри которой распределяются эти изменения. В результате его абсолют превращается в растянутую во времени линейную перспективу, где независимость мира от субъекта доказывается лишь тем, что мир якобы был раньше субъекта. Сюр же предлагает альтернативу, настаивает на абсолютно противоположном онтологическом положении, никакого линейного до и никакого отложенного после в действительности не существует. Всё происходящее во вселенной, весь спектр потенциальных и актуальных состояний, все варианты бытия, любые противоречивые исходы и модальные сдвиги происходят в мире одновременно, прямо здесь и сейчас. Сюр — непрерывный акт всевозможности, сравнимый с сингулярным ТБО абсолютно всегда. В онтологии Сюра нет никакого временного разрыва, требующего палеонтологических доказательств или умозрительного конструирования древности. Мир не распределен по шкале времени, он спрессован в мгновенном срезе присутствия, где параллельные слои насыщенности и противоположные логические состояния реализуются в единой точке. Мейясу был неправ, потому что искал внечеловеческую реальность в темпоральной удаленности, тогда как реальность в своей предельной сюрреалистической полноте захлестывает нас прямо сейчас через взгляд, язык и абсолютную одновременность противоположностей. Известный парадокс гиперконтингентности Мейясу, утверждающий, что законы физики могут измениться в любой момент, в рамке Сюра перестает быть гипотетической возможностью будущего и становится актуальной данностью настоящего, где законы уже противоречивы. Сюр уничтожает темпоральную корреляцию, когда мы осознаем, что события из других возможных миров, галлюцинаторные объекты, квантовые суперпозиции и метафизические коллапсы происходят не в ином времени, а синхронно в той же самой точке сингулярности, концепция архи-ископаемого рушится. Мейясу остался пленником временнóй дистанции, пытающимся мыслить объединенную систему бытия через историческую последовательность.
Стоит сказать немного о противоречии. Вопрос о противоречии существовал со времён древнегреческой логики, как уже говорилось о едином и многом, платоновская диалектика заключается в изучении того, как это деление происходит, но не с единым и многим, а с понятиями, что в диалогах рождало огромное количество мест противоречий. И не сказать, что абсолютно одна сторона является правой, поскольку этот метод диалога направлен на то, чтобы застать врасплох, но выяснять кто прав дело экспертов. Единственное что хочу сказать, так это то, что Сюр выступает и в словах Сократа (который в поздних диалогах экспертами признаётся скрытым Платоном), хотя бы взять диалог Парменид. Метод Сократа задействует абсурд, говоря о подобии с Зеноном, он утверждает “подобные вещи не могут быть неподобными, как и неподобные подобными”, казалось бы, Сюровое предложение, которое построено логически правильно, но он находит этому решение, вводя формы. Дальше больше, таким образом, согласуя чувства и формы, мы можем наконец сказать, что предметы бывают как подобны, так и неподобны одновременно, поскольку подобает форме единства схожих объектов, результат возвращает нас к тезису Зенона, но с перевёрнутым смыслом, поскольку те “неправильные” подобия и неподобия выходили из просто многого. Всё вроде бы в порядке, но современная философия, в особенности Хармана, заявляет о неподобии предметов заново, поскольку каждый предмет единое самого себя, когда он раскалывается на части, части становятся единым самого себя. Грэм Харман утверждает, что объекты существуют независимо от их отношений и обладают недоступной сущностью - концепцией, известной как уход. Можно в свою очередь заявить, что осколок и предмет не едины, но подрыв таков, что осколок является в системе сил предмета частью, и этот момент равномерной возможности для каждого варианта, который в том числе логически неправилен, является идеальным примером Сюра. Сюр не про правильность или неправильность, он всё сразу, будь он симулякром, он стал бы шизофренически снятым тиктоком, в котором проявляются все формы контента, от текста до визуала к звуку. Содержание, конечно же, должно быть переполненным и разнообразным, приветствуется смесь привычного каждодневного и безумного. Не-Сюра нет, каждое существующее что-либо вообще пропитано им, здравомыслие зависит от локального разума и их объединения в виде социального сборища (чтобы не выделять конкретно культуру, религию, социальный класс или какое-то другое обособленное понятие). Диалектика сама по себе направлена согласовать противоречие, у Аристотеля она показывает каким образом исследуется вопрос и как разум приходит к тем или иным выводам, уравнивания за и против. Но такой метод исключает вариативность, оставляя место для досказанности (но не доказательности) конкретики, иногда в виде уступок, совсем не метод Сократа. Пробегая мимо средневековой диалектики перескачу к диалектике Гегеля, которая близится к Сюру. На самом деле его диалектика не трёхчастна, она не предполагает синтез, а напротив, для Гегеля конкретное всегда должно пройти через фазу отрицания, то есть опосредования. В этом суть того, что обычно называют гегелевской диалектикой. В общих чертах, снятие означает сохранение истинной части идеи, вещи, общества и так далее при выходе за пределы их ограничений. Снятое, с одной стороны, преодолевается, но, с другой стороны, сохраняется и поддерживается, что Гегеля таки делает очень схожим с Сократом. Но давайте вообразим то, что мы живём в идеальном мире, где Гегель пошёл дальше имманентной критики, и опередив Фихте создал формулу тезис+антитезис=синтез (впрочем, для некоторых даже воображать не нужно, они в таком мире и живут). В общем, Сюреальность такова, что все три аспекта диалектики супер-Гегеля работают одновременно и составляют адское отродье в виде запутанной разумности, для разума (не)-бывает качества, лишь категория, я если и говорю о материи, то предполагаю то же что и выше, предмет, антипредмет и синтетический результат едины настолько, насколько тело человека едино. Что я имею ввиду? Тело человека всегда одновременно на различных уровнях совершает снятие и преодоление, поднимается, опускается, отменяется, аннулируется (что применимо к бактериальному уровню), но при этом изо всех сил сохраняется. Этот сюрреалистичный комплекс снятия друг друга имеет постоянное вращение, и не только биологически, правда с психикой человека обстоит иначе и с кучей экивоков, но при нормальном разуме вполне можно сравнить на физическом уровне, хотя чем безумнее разум, тем сюрреалистичнее, при сильнейших психозах можно лишь очертить примерную механику работы. Подобный круговорот невозможных преодолений присутствует везде, этот принцип и выделял бы супер-Гегель в имманентной критике, которая направлена не только на разум, но ещё и на изучение предпосылок в доктринах, которые в основном метафизичны. Тело (не)-человека — ретронслятор того, что происходит в мире (необязательно физическом). Это не антропоцентризм, это инструментация высшего принципа. В современной логике Сюр (противоречие) становится широкой средой для существования неказистых монстров, о которых кратко пойдёт речь. Современные неклассические логики пытаются всевозможными способами отменить принцип взрыва (как по мне зря), из которого вытекает что противоречие предполагает вообще что угодно, что идеально как для Сюра, так и для божественной фигуры. Самый яркий представитель непротиворечивых логик — параконсистентная, в чьей системе содержится противоречие и не скатывается к тривиальности аргументов, то есть во вседозволенность вывода, параконсистентная решает это путём ввода дополнительных значений, таких как “none” (ни истинно, ни ложно) и “both” (и истинно и ложно одновременно). Если утверждение попадает во вторую категорию, с ним продолжают работать по таблицам истинности, но оно не разрушает истинности других, непротиворечивых фактов. Известный пример противоречиво-непротиворечивого предложения является “это утверждение является ложным” в парадоксе лжеца, который настаивает на своей Сюровости вруна говорящего правду. Другой яркий представитель, который стремится примирить противоречия — диалетеизм. Эта концепция и её создатель, Грэм Прист, утверждают, что существуют истинные противоречия онтологически, и это суть реальности. По большей части будучи продолжением параконсистентной логики, диалетеизм оперирует ситуацией “both” похожим способом, рассмотрим множество R, которое содержит все множества, не содержащие самих себя. Содержит ли R само себя? Если да — то нет, если нет — то да. Оба ответа противоречивы и одновременно с этим верны, поскольку Грэм Прист настаивает на том, что такие множества Рассела существуют в мире, взять хотя бы разум человека, который содержит не-содержащие-себя-системы, одновременно который может содержать и не содержать себя, имея дело только с собой, не будучи недоступным себе. Или взять парадокс Зенона о движимых-недвижимых вещах, которые в физическом плане существуют, если взять ту же точку перехода в момент времени t=0. Это что касается логики, на которой Сюр базируется-небазируется, логика включена, но исключена как первопринципный аппарат определения. С этого момента хочу актуализировать вот какую формулу: тезис+антитезис+синтез=сюр. С логической частью покончено.
Безумие есть наслаждение, разумность вызывает болезненность, потому всем стоит потерять основательность сознательности, и жить в полнейшем безумии. Гримаса Реального анаморфна, тут не работает диалектика какого-либо вида, Реальное полно парадоксов, которые Символически не вполне схватываются, от этого Делёз говорит о нонсенсе как о переизбытке-родоначальнике смыслов, в чём он прав, но он упускает то, что нонсенс не связан только со смыслом, но и с действиями, Ельмслев и поздний Деррида признают телесные движения и жесты символами, речь не только про человека, но ещё и про механику.
“Точно так же у нонсенса нет какого-то особого смысла, но он противоположен отсутствию смысла, а не самому смыслу, который он производит в избытке, между ним и его продуктом никогда не бывает простого отношения исключения, к которому некоторые хотели бы их свести. Нонсенс — это то, что не имеет смысла, но также и то, что противоположно отсутствию последнего, что само по себе дарует смысл. Вот что следует понимать под нонсенсом”.
— “Логика смысла”
Жиль Делёз
“В качестве коннотаторов (символических показателей) могут выступать не только элементы звуковой речи, но и особенности физиогномики, кинесики, позы и жестикуляция говорящего. Все они образуют коннотативную семиотику стиля, социальной принадлежности или национальной среды”.
— “Пролегомены к теории языка”
Луи Ельмслев
“Жест — это не просто безмолвный дублер слова. Жест чертит в пространстве некую фигуру, он есть первоначальное пространственное начертание (espacement). Он говорит зрению то, что голос говорит слуху. В этом смысле жест изначально функционирует как знак и как письмо — как след, запечатленный в видимом мире”.
— “О грамматологии”
Жак Деррида
Хотя для самого Делёза телесность определённым образом начинает говорить, например в работе о Фрэнсисе Бэконе (художнике) отдаётся немалое значение детерриторизации привычных поз и жестов, связуясь со стилем художника, который можно описать как вполне трансгрессивный для своего времени, анатомия и физиогномика скручиваются, меняются, обретая вид работы талантливого маньяка, как только химические реакции тела становятся жестами, они тут же становятся высказыванием, на них же невидимой плёнкой накладывается тот или иной бестелесный эффект смысла, искажённый вид (не-)привычного тела — событийный нонсенс, от которого строится новое тело-смысл. Особенно завораживающими должны быть такие виды как крик и самоистязание, сломанные символы, которые своей разбитостью намекают сильнее довода, это именно что не-каждодневный образ, непрямая сцена насилия, складывающаяся от следов борьбы-сближения нонсенса и смысла, невидимые силы бывают увидены.
“Бэкон пишет крик, а не ужас. Он не рассказывает историю об ужасном событии, породившем крик. Крик у Бэкона — это видимое присутствие невидимой силы, спазм, проходящий через все тело и раскрывающий рот, словно зияющую пропасть. Рот становится тем местом, через которое тело пытается целиком ускользнуть наружу”.
— “Фрэнсис Бэкон: логика ощущения”
Жиль Делёз
Теперь о нечеловеческой механике. Квантовая механика полна Сюра, в коей неопределённость выступает основой, взять хотя бы неопределённость позиции частиц, то есть суперпозицию, которая вовсе не пустота, наоборот — заполнение более одного места в пространстве. Но без пустоты не существует наполненности как концепта, так что в физике есть и сюровый момент связанный с этим, а именно поле Хиггса, кое нельзя забрать не повышая его энергию, в любой среде, даже при вакууме и абсолютной нуле, поле Хиггса будет изменять свою энергию и эффективный потенциал до негативных значений, делая вакуумное состояние метастабильным. Сюр в том, что это поле Хиггса не является ничем, оно, как предполагается, меньше чем ничто, если принять его существование за истину, то это именно то, что может зародить что-то из ничто. Опять таки, если брать теорию поля Хиггса за истину, то это только доказывает, что в основе по крайней мере физического мира стоит Сюр, что опровергает теорию о симуляции реальности. На самом деле всё не на самом деле, разрыв, который хотят поставить многие в основу всего, не является основной, только лишь из-за того, что он разумен. Сюр выступает скоросшивателем разрыва, противоречие — не плохо, наоборот, даже всеблагой Бог противоречив. О чём говорит и Гёдель, вводя метафизический коллапс намеренно, и чьё доказательство бога логически непротиворечиво. Но теперь обратно к Делёзу. В нонсенсе смещаются тождества и обратимы отношения причинности и темпоральности, сосуществуют и взаимодействуют противоречивые области реального и воображаемого, материального и концептуального, возможного и невозможного, такой смысл включает и логическое, и алогическое. Лишь одно хочется исправить, при Сюре все эти понятия тождественны и всегда актуальны в реальном мире. Реальный мир потому и пугает человека, ведь человек рационализирует и пострационализирует. Иногда даже слишком, что рождает дополнительный Сюр реального мира, что отражается в концепции гиперверия Ланда и ГИКК. Самое милосердное в мире — это неспособность человеческого разума сопоставить между собой всё собственное содержание. Мы живём на безмятежном острове невежества посреди переполненного бытия, по принципу бессознательного неведомо выбирая не осознавать всего, что даже шизофреникам недоступно.
Тенденция к Сюру существовала примерно всегда в человеческой культуре в том или ином виде, но начиная с десятых годов прошлого века начал приобретать свою наиболее актуализированную, намеренно концептуальную форму, если говорить о нынешнем времени, Сюр приобретает свою пиковую форму в формате бреинрот, дойдя до популярного медиа и философии окончательно. Абсолютное кунг-фу нонсенса, которым овладел современный мир в совершенстве, в одних только социальных сетях лента состоит из наиболее психотизированного контента вперемешку с, например, вышматом, астрофизикой, физикой микромиров, порнографией, показом насилия и его последствия, людей с недугами, снафф контент, философия аналитическая и континентальная, и это в ленте лишь одного приложения. И это нормально, то есть это именно что Сюр в чистом виде, который может сказать всё обо всём. Сюр работает так, что перекрывает все нужды, он может быть смешнее юмора и страшнее хоррора (о втором ещё будет сказано), потому что Сюр первороден всему, многие слыша что-то наподобие “первобытной музыки” ощущают её эффект, также и с Сюром, как писал Кант, юмор может работать как от неожиданного (хоррор), так и от запретного (чёрный юмор), Сюр непонятен и гиперобъективен, это больше чем пустое означающее, это, дескать, квинтэссенция непонимания, доходящая до основ мироздания. Шок происходит посредством того, что Сюр аффективно затрагивает разум, в котором в соответствии со своей внутренней физиологией и в её рамках не может отдать отчета. Этот шок, это возбуждение не должны будут “забыться”, вытесниться в соответствии с представленческой процедурой, его “слишком” превосходит то слишком, которое доставляет материю (наличие, место и время) бессознательному. В этом смысле внешнее не абсурдно бессмысленно, а наоборот, поскольку оно участвует в акте травизации и фетишизации, что подхватывается разумом и создаёт смысл, то вполне справедливо будет заявить, что внешнее переполнено смыслом. Поскольку мир непознаваем, человек остаётся поражён им, в этом есть свои “но”. Сюр не допускает причинности, разум находит причину не в самом внешнем, а в чём-то другом, например, в Воображаемом, что можно назвать “косвенной скользящей травмой”, которая выступает Другим (А), чужаком, который всесилен и через означающее может творить всё что угодно без предпосылок и причинности, взять ту же науку, где причину некоторым феноменам приходится изобретать вместе с наблюдением, что часто бывает ложно. Этот Другой тоже является косвенно травированным, порождая Сюр только локальнее, Другой может быть бессознательным, так и вполне существующим, сама его идея похожа на призрака, который не делая проявляет слишком многое, оставаясь внутри. Современные медиа — идеальный Другой, неуязвимый, бестелесный во всех смыслах, теперь ещё и вскрывающий через эффект Сюра. Зачастую в кино ценятся наименее “нормальные фильмы”, образ ценителя “высокого кино” базируется на этом, чем больше странных фильмов ты посмотрел, тем ты статуснее и априори искушённей. Конечно же, это касается не только кино, но за счёт кино проще всего показаться “не таким как все”, потому что ничего не поняв после просмотра фильма остаётся чувство глубокого, что даже сам не понял, хотя насмотрелся тысячи таких фильмов и тысячи раз не понимал о чём они. Так в целом обстоит с направлением сюрреализма, пока Сальвадор Дали объяснял, что в его картинах нет смысла, каждый разглядывал свой, хотя он лукавил, поскольку не мог выделить из всей цепочки конкретное звено. Также есть и противники, который извращают тезис Дали о том, что в его картинах нет смысла, совсем никакого, да и в искусстве нет впрочем никакого смысла, ведь оно — акт. В самом деле, в пустом означающем нет смысла настолько, что он есть. Снимать Сюр легко, поскольку есть множество короткометражек, скетчей, просто роликов, инсталляций, перформансов, перформативных актов поведения, которые производятся бездумно, но делаются неумело, пытаясь подстроить переполнение они скорее выделяют главную мысль через намёки, таким людям лихорадочно нужно что-то сказать, в особенности компании “А24”, у которых только один фильм претендует на то чтобы быть полноценно сюром — “Маяк”. Каково будет ваше удивление, что эта же компания выпускала треш-фильм “Бивень”? Миру предстоит пережить (а может он уже переживает) невиданное доселе безумие, что я предчувствую на уровне кишок, возможно это попросту несварение, но это безумие приоткрывает просвет бытия, что обезумевший бескровный последний Бог через действие Сюра совершил настолько безумный акт, что театр жестокости выпущенных рёбер был бы подражанием маньяку. Конечно же, после случаев Сюра всегда возникает ренессанс, так что надежды на безумие кратковременны. В целом у философов есть любимое дело определять всему преждевременный конец, когда поле для вариаций всё ещё не пахано, что Гегель, что Фукуяма, что Ланд с Брасье, все были неправы и все хотят уничтожения.
Но как тогда обстоит дело с другими вселенными и их Сюром? Здесь я тоже хочу быть краток, поскольку об этом возможно только писать и выделять, поскольку иной мир задаётся дескриптивными условиями, которые с ним ассоциируют. Иной мир всегда полагается, но пронизывается общими механиками при описании, а именно логикой. Невозможно сказать, насколько отличаются друг от друга вселенные, но веря теории жёсткого десигнатора Крипке, есть также и семантически схожие элементы у всех иных миров, поскольку те заданы как правило, и поскольку они заданы, то я предположу, что общие идеи проникновенны, не говоря об индукции, хотя бы делая её неполной. Я имею ввиду то, что пытался описать Дэвид Льюис Келлог, когда говорил о галлюцинациях, например, когда шекспировскому Макбету мерещился парящий перед ним кинжал, этот кинжал действительно завис в воздухе, но не перед глазами настоящего Макбета, а перед глазами его двойника из другого мира, которого Макбет принял за самого себя.
“То, что истинно в вымысле, является разновидностью контрфактической истины. [...] Когда Макбет задается вопросом: „Уж не кинжал ли предо мной, / Кинжал с рукояткой, обращенной к руке?“, мы сталкиваемся с вопросом о модальном статусе восприятия. В мире пьесы Шекспира истинно, что Макбет испытывает галлюцинацию: кинжал не является физическим объектом в том возможном мире, где разворачивается действие. Однако с точки зрения семантики возможных миров различие между иллюзией и реальностью сводится к сравнению миров: существует возможный мир, неотличимый для Макбета по внутренним ментальным переживаниям, в котором материальный кинжал действительно парит в воздухе. Вымысел помещает нас в мир, где опыт Макбета каузально изолирован от реального физического объекта, делая его видение „созданием горячечного мозга“, но логика модальности требует признания того, что контент этой галлюцинации объективирован в других смежных мирах”.
— “Правда в вымысле”
Дэвид Льюис Келлог
Тем не менее, галлюцинация остаётся непосредственным зрительным опытом, а не ложным убеждением человека относительно самого себя. Сознание не может “переключаться” между мирами и получать оттуда информацию, поскольку миры каузально изолированы. Но субъект может ошибочно применить контрфактическое условие и вести себя так, как если бы он был своим двойником в другом мире. Я предлагаю пойти чуть дальше, и построить теорию на том, что информация передаётся между субъектами разных миров, влияя как бы и не напрямую, и сохраняя границы, всё идёт только из того, что в мирах с одинаковыми условиями и механиками, и при условии что в этих мирах существует логика и семантика, похожие на наши, существует также семантически общие понятие, идеи, явления и прочее, из-за чего, например, возникают те же самые галлюцинации и гениальные идеи. Не буду заявлять, что все наши мысли происходят от другого мира или другой версии нас, но они скорее являются мотивом друг друга. Допустим, что есть мир, полностью похожий на наш, но с отличием в темпоральном положении, то есть он на энное количество времени опережает наш мир. Поскольку галлюцинации путаются человеком с клоном, возможно даймоний или гений тоже является ситуацией, когда мы путаем нас с клонами, не осознавая это. Это нас возвращает к Платону и Попперу, должен тогда существовать общий “хаб” идей, похожий на антропоцен, а поскольку идеи доступны только разумным существам, то “хаб” идей этот будет называться сознанием. Если правда такова, то Сюр основательно стоит между всеми мирами, которые своими жителями подкидывают в Сюр ещё больше запутанности и лишь усугубляя формулу тезис+антитезис+синтез=сюр, что по сути являет логически симметричное транзитивное отношение. Если внедрение идей через миры возможно, это только подкрепляет Сюр и безосновательность определённости, возможность происхождение всех событий одновременно в одной временной точке становится буквальностью.
Против хоррора.
Хоррор — изжившая себя концепция, неспособная на самостоятельную жизнь без отрыва от Сюра. Большинство хоррор медиа завязано на идее того, что нечто идёт не так, нечто инаково в своём происхождении и чуть ли не обладает предикатами, такая концепция редко выезжает на философии жуткого (чем бы оно ни было, будь то экзистенциальная бездомность или когда знакомое кажется другим, оттого и жутковатым), разве что из понятия Фрейда. Современные хоррор медиа имеют две тенденции, однообразность и излишняя сложность. Однообразность как чума настигла практически весь контент (но не Сюр), избитость клише и нелогичность ситуаций стали общим местом для шуток по типу “и опять они все идут в подвал при любом шорохе оттуда”, что актуально для фильмов и видеоигр, сами же видеоигры до боли просты и прямолинейны, большинство сюжетов основываются то ли на теории заговоров, то ли на храбреце который не всегда по очевидной причине лезет в самое проклятое место на свете, то ли ещё проще сюжет с переездом в новое место. Но это что касается нарратива, геймплейная же часть дальше скримеров и громких джампскейров, которые сюрреалистически возникают как гиф или пнг по скрипту в определённой точке карты, или попросту квест в стиле подай-принеси-собери не ушла. Искусственный интеллект в таких проектах существует ради галочки, если конечно же игра не представляет из себя симулятор ходьбы под эмбиент. Редкий пример действительно хорошего геймплея — “Condemned: Criminal Origins”, который из себя представляет в большей части сурвайвал хоррор детектив с сильной боёвкой. Однообразность представляется также и в геймдизайне, почти до одинаковых шрифтов, обычно берущиеся клише по типу леса или дома играются одинаково, в этом тоже есть исключение — “P.T.”, недоделанный проект Хидео Кодзимы, который проходит в одной и той же часть дома, главный персонаж проходит один и тот же коридор, который изменяется, то приобретая, то убавляя те или иные предметы, иногда даже сущности, которые как раз таки вызывают чувство жути (например эмбрион в раковине или преследующая фигура женщины), но при таком решении страдает сюжет, который всегда отдан игрокам и теоретикам на обдумывание и СПГС, который накидывает сверху Сюра, что только делает игры статуснее, но Кодзиму есть попытка оправдать, если повторение действий и локации читать через различие Делёза. Излишняя сложность иногда рождается из вымыслов фанатов (очень часто это случается с видеоиграми), что превращает хоррор в подобие документального фильма, десятичасовые видео с разбором одной единственной записки и бесконечное рождение лишних сущностей, с фильмами обстоит иначе, чем лучше сюжет фильма, тем меньше в нём того самого хоррора, который должен именно что заставлять вздрагивать с места, “Чужой” и “Сияние” одни из таких фильмов, в которых выставляется на передний план либо чужеродное, либо ксенос, но никогда не попытка испугать. Когда хорроры намеренно пытаются в сложность лора, это выходит попросту не страшно, похожие серии “Resident Evil” и “Silent Hill” пугали в самом начале своего пути, когда у них не было многого нарратива и количества информации, которое писалось после успеха в различных книгах, комиксах и дальнейших частях, которые в центр ставили уже сурвайвал составляющую, иногда с сюжетом в центре. “Resident Evil” скорее напрягает, нежели пугает, прежде всего из-за обилия врагов на локациях, малого количества патронов и преследующей неубиваемой фигуры, которая пугает рядового игрока. Из этого я хочу заявить, что хоррора больше вовсе не существует, и так называемый хоррор жанр хорошо выезжает на Сюре, либо хоррор стал жертвой самого себя. Единственно у чего по-настоящему удаётся вызвать страх, так это у музыки и её различных жанров, от harsh noise до industrial ambient (советую в этом плане послушать работы “Ramleh” и “C.C.C.C.”), но и такие работы не доводят обычно до катарсиса от нарастающего напряжения, в этом плане лучше работают саундэффекты по типу крика издалека, что музыкой не является (хоть и некоторые возразят о том, что noise музыкой не является). Про хоррор литературу отдельный разговор, она буквально работает как лоббирование и внедрение тревожных мыслей, либо создавая жуткую атмосферу, будь то Лавкрафт или По, но это не пугает, это не хоррор в привычном (или “обывательском”) понимании, это нечто на уровне мифологии в лосевском понятии, оно возникает спонтанно и передаётся дальше вовне, рождая легенды или топливо для воображения маньяков, здесь грамотно работает не сама книга, а её последствия (нечто на уровне гиперверия). Да, автор способен жутко описать монстра, чтобы воображение изобразило всё в деталях, но опять таки, от этого не возникает эффект ошеломления. В какой-то мере это тоже излишняя сложность. Но есть среди хоррор медиа и такое, что сочетает в себе литературу, видео, фото, видеоигры и миф. Речь идёт про “аналоговый хоррор”, по-другому его можно назвать “я нашёл это где-то или у кого-то”, самый известный пример в видеоигровой среде “Petscop”, выдававший себя за утерянную игру, которую вдруг неожиданно обрёл аноним из форумов, который пробуя её пройти ловит множество багов, что становятся всё более и более жуткими в дальнейшем прохождении, всё это подкреплено историями из личной жизни и странных событиях, которые случались с ним из-за игры. В целом очень популярный жанр, потому что он прост и понятен, но в этом его загвоздка, поскольку всегда возникает в истории множество противоречий в показаниях игрока, кои не сразу замечаются. Такой формат легко распространить, поскольку подобных игр, касет, чего угодно “найденного” зачастую не существует, источник только один, далее как с литературой каждый интерпретирует и додумывает сам. Но опять таки, в таком жанре столпом стоит сюр в том плане, что происходящее всегда становится почти безумным, мол “этот проклятый Линк из Majora's mask говорит со мной, называет меня по имени”, превращая ситуацию в устрашающий Сюр, последующий актив со стороны интерпретаторов лишь разгоняет процесс. В общем, в основе хоррора лежит Сюр, которым неправильно пользуются, чистый Сюр работает куда лучше на результат. Опять таки, когда в хоррорах происходит странное, от летающей головы в окне до иллюзий и заговора — это и есть Сюр.
Космотравма.
Человеческое удлиняет собственный позвоночник вверх по новой Батаевской оси, прямиком до ближнего космоса, разум всегда хотел расшириться до космических форм, что возможно и удалось каким-нибудь Богам или Богу, но это не совсем то, о чём думают люди сейчас. И чем больше позвоночник растёт, тем больше космосу это не нравится. В голове многих учёных стояла идея-фикс доказать бесконечный возраст вселенной, самая близкая попытка была проведена с помощью телескопа BICEP2, это можно назвать случайностью, поскольку скан В-мод поляризации реликтового излучения показал сигнал от более старших волн и инфляций, намекая на бесконечность, но это оказалась лишь помеха от галактической пыли, не буду разгонять гипостазирование о том, что космосу не понравилось вмешательство в его основу, и он решил скрыться, но для самого космоса его начало является травмой. Если даже космос не знает о своём начале, откуда знать нам? Но это не единственная проблема, ведь вселенная не одна, но об этом позже. Над костяным сводом Земли высится неизгладимая травма недостаточности, в физическом и психоаналитическом смысле, недостаток начала, недостаток энтропии и недостаток в виде поведения на расширение. Бессмысленно заявлять конечен или бесконечен космос, когда он не может в стиле навязчивого невроза решить, ему окончательно умереть или всё же вернуться. Как и многие другие побратимы вселенной, модусы иных миров, которые являются близнецами нашему из-за жёсткого десигнатора, опять таки, с отличиями, но травма является константой, и, скажем так, диагональ Кантора, которая больше и сильнее самой вселенной, что удручает схожим положением других вселенных. Поскольку вселенная не имеет доступ к другим вселенным, ей не с кем проявлять отношения, собственно, некому и рассказать о травме и получить её в перевёрнутом виде, как строятся обычно отношения в дискурсах Лакана. Человеческая деятельность непосильна космосу из-за собственной “бескрайности”, но скройности, как с геотравмой не выйдет, мы не можем изнасиловать космос и разверзнуть что-то типа цитоада. Да, есть возможность подвинуть радиус Земной сферы, но из этого выйдет лишь монструозность самой Земли, даже если человечество дойдёт до межпланетных отношений, эти травмы будут локальны. Поскольку начало для вселенной является травматичным, даже не как первосцена, но именно что её непонятие или вовсе отсутствие, вселенная ведёт себя парадоксально, поскольку в основе её парадокс, отчего рождается Сюр. Вселенная становится смыслом Другого, например — нас. Из-за истерии космос породил пустоты и чёрные дыры, нацеленные на роль самоуничтожителя, поскольку энтропия хоть и свойственна всякому предмету, но не является конечной целью, оттого космос и пугается её, в припадках расширяя на себе сверхтяжёлые раны и сверхновые взрывы от мегапорезов, но относительно возраста такие случаи редки, и скорее напоминают отчаяние в ходе распоточивания самого себя из-за того, что не на кого истерить. Не зря вселенная своим видом напоминает поражённую нейронную сеть в которой холодных мест больше чем горячих, что похоже на миметический материал. Существует несомненный линейный хронологический порядок процессов умирания и возникновения, который можно было бы сравнить с таким же порядком в нейронной карте. Тогда такой исход предполагает что-то типа большого взрыва или быстрого расширения, что может обозначать первый припадок космоса. Отсюда лишнее доказательство Сюра, поскольку припадочно-навязвчивое отношение создаёт как матрицу в виде парадоксальных одинаковых событий и теорий заговоров, так и уничтожает матрицу абсолютным рандомом микромира. Тепло вселенной — память, которая присутствует физически, как бы уже структурированно, но всё таки безличностно и забыто, на уровне эгоистичного рефлекса не позволяющая окончательно разложиться прямо сейчас, но потом, омывающая всю систему электромагнитными полями. “Шум вселенной” — не более чем пустотелый кислотный вой-травма о не-Эдипе, пронизанный интенсивностями, пронизанный термическими волнами и токами, неупорядоченными частицами, ионными очистками и перенасыщениями, гравитационной глубокой чувствительностью, преобразованной в нелокальную электросеть. Этот вой формирует планеты травмированными. Ницше предположил, что структура и использование человеческого тела являются первоисточником системы невротических расстройств, сосуществующих с человеческим существованием, но это также и планетарный невроз. Если космос бесконечен, он будет бесконечно страдать и перерождаться, именно как невротик, который должен дойти до точки шизофрении на мгновенье и умереть в этот же момент. Если космос конечен, значит и смертен, что для него лучше. Космосу лучше никогда не знать про поля Хиггса, да и само поведение космических тел движется по невротической топологии, то есть торически вокруг недостижимого желания, которые являются сугубо просевшим местом от сверхтяжёлого объекта, точка массивного аттрактора желания, будучи продиктовано на волне света или другого феномена, поглощается на уничтожение и отторжение, это даже не вытеснение, это ужасающая форклюзия, которая ведёт неизвестно куда, раз чёрные дыры поглощают информацию безудержно и безвозвратно, информационная энтропия абсолютна, хотя даже в таком событии проявляется Сюр, поскольку чёрные дыры могут “таять”, выдавая энергию, и обладают “волосяным покровом” в горизонте событий, вся излучаемая энергия и материя сохранятся, но это позитивный исход, поскольку современная физика склоняется к отсутствию “волос”. Космос глубоко травмирован, скорее всего, он находит общение в нас, если брать мнение, что люди способны общаться с космосом. Самоуничтожение вселенной — самое личностное, на что она способна. Космос держит палец на триггере ложного вакуума поля Хиггса, он знает о возможности мгновенного фазового перехода, спонтанного квантового стирания, где пузырь истинного ничто со скоростью света аннулирует саму возможность геометрии, смывая память о неудачном акте творения. Даже тёмная энергия, согласно последним спектральным срезам, теряет константность, вселенная колеблется в своем танатологическом влечении, то ускоряя саморастерзание, то спотыкаясь о собственную бескрайность. Сюр здесь смыкается с невозможным, мы глядим в небо не через оптику, а через щель в черепной коробке субъекта, чей моментальный психоз развёрнут на тринадцать миллиардов парсек в мгновенье.
Деформационные силки отношений.
Силки представляют из себя отношения (смысловые, пространственные, общительные, локально-глобальные, ксенотипичные и т.д.) с бесконечным числом концов исходящих из самих силков, за которые могут дёргать потенциально бесконечные акторы, не обязательно за все одновременно. От растягивающей силы происходит деформация или коммуникация в сторону того или иного нарратива/смысла. Нетронутые силки — это потенциальная ситуация, как если бы человек (и не только) пытался предугадать что сейчас произойдёт. Чем больше подключается акторов к силкам, тем сильнее становится эффект Сюра, поскольку отношения и внедрения вносят всё более новые разнообразные смыслы и их одновременность. Во время натягивания силков смысл распределяется по всей поверхности как сила натяжения, но где-то он будет смещаться в зависимости от силы натягивания, что лишний раз создаёт и неожиданность, и ожидаемость одновременно. Определённый конец может являться сингулярностью, которая похожа не делёзовскую, разве что бывает статичной, представляя именно что обособленный конкретный смысл, не объединяясь в прочие конфигурации, если читать через Делёза, в его понимании сингулярностью был бы сам актор. Силки в первую очередь отражают вещи подобные политике, которая творится чуть ли не случайно в моменты события (опять же в термине Делёза), после чего установленные отношения, натянутые на силках устаканивают ситуацию и силки приобретают тот вид какой им предали. Моменты революции, а особенно их предвосхищающие, являются моментом когда идёт наиболее активное перетягивание. То есть самое сильное натяжение определяет весь вид отношений, смыслов и т.д, это место, где концентрация нарратива является самой высокой. Разрыв силков приводит к двум ситуациям: либо к бессмыслице, либо к истине. Бреинрот — идеальный пример активно перетягивающихся силков, зачастую до порванного состояния.