Текст из сборника CCRU Abstract Culture.
Марк Фишер и Робин Маккай.
1996: ЛОНДОН. ЭТО ИСКУССТВО
Пока на белых стенах мерцают нарезанные кат-апом 8-миллиметровые пленки с похорон Сталина, из колонок лупит «I Feel Love» Донны Саммер, поверх которой врезаются звуковые бомбы - зачитанные вслух тексты Адорно. В другом конце зала перещелкиваются слайды со стариками на отдыхе. Культурный шлак, откопанный в комиссионках и на благотворительных развалах, сливается в вымученный карнавал негативной аутентичности. Безрадостный фест несочетаемого, где «найденные объекты» тупо валяются в ожидании, пока твой апатичный взгляд не соизволит за них зацепиться.
Эту сцену словно специально срежиссировали как иллюстрацию к утомленной полемике Бодрийяра. «Любой объект, любой индивид, любая ситуация сегодня может стать виртуальным реди-мейдом». Реди-мейд, пишет Бодрийяр, «изъятый из своего контекста, своей идеи и функции, становится реальнее самой реальности (гиперреальным) и становится бо́льшим искусством, чем само искусство (он вступает в трансэстетику банальности, незначительности, нулевой отметки, где сегодня и обитает чистая и индифферентная форма искусства)».
Тело наливается невыносимым свинцом. Ты вяло переводишь сонный взгляд с одного экспоната на другой - и так по кругу. Тебя накрывает та же глухая тоска, что и при бесконечном перелистывании старых журналов в какой-нибудь очереди к врачу, а затем ты с ужасом осознаешь: ждать больше нечего. Это и есть событие.
Всё вокруг пропитано жуткой, парализующей саморефлексией. Люди старательно и на полном серьезе отыгрывают движения, которые они бы делали, если бы реально танцевали и ловили кайф. Они аккуратно симулируют - и делают всё, чтобы все вокруг видели, как они симулируют - каждый жест беззаботного веселья. Будто неписи из симулятора жизни, они липсинкуют под китчевые ретро-хиты, двигаясь с показной самоуверенностью фотомоделей. Жакни своё тело…* (оригинал: Jacques your body... - отсылка к Жакам постструктуралистам. Жак Лакан и Жак Деррида)
«Мы проглотили наши микрофоны и гарнитуры. […] Мы интериоризировали собственный протезный образ и заделались профессиональными шоуменами своих же жизней. Никаких больше действий - кроме тех, что рождаются из интерактива (желательно по полной программе) с телевидением и встроенным фидбеком».
Сим-паноптикум, и ты вечно на сцене. Прогоняешь всё по контурам автомонитора, который крутит вместо тебя на репите пачку старых записей и сим-программ, пока ты пытаешься натеоретизировать себя в реальность. Типа… ты слишком прохаван, чтобы не понимать: сделать ничего не выйдет, остается лишь выполнять команды автомонитора: НЕМЕДЛЕННО ОТКАЖИСЬ ОТ ПРАВ НА СВОЁ ТЕЛО. Оставь свои машины желаний, всяк сюда входящий.
Всё уже отфильтровано и выведено на экраны, прогнано через автомонитор - этот психический придаток, способный к безлимитной метаболизации.
Автомониторящее ПоМо - это машина, но ОНА ВРЫВАЕТСЯ КАК МОЛНИЯ, вычищая любые следы своего происхождения столь же стремительно, сколь и устанавливает свою сверхъестественную монополию в качестве первопричины всего сущего. В саму суть ее работы зашито подавление интенсивности за экранами репрезентации, эпистемологии и сигнификации. Происходящее может быть осмысленным или бессмысленным, но оно в любом случае до отказа перекачано значимостью. Прежде чем что-либо пройдет секьюрити, оно должно отметиться у Жак-офицеров* (Jacques officers – постструктуралисты Жаки). Вместо того чтобы просто взять и сделать что-то, ты обязан задаваться вопросом, что вообще значит это делать.
Движок ПоМо* (The PoMo machinery) конвертирует любой инпут в формулу означивания. Как только что-то начинает реально работать, он тут же докапывается: «А что это значит? А что это такое?». «Вне текста не существует ничего» - да просто потому, что внутрь не просочится ничто, не будучи предварительно текстуализированным, упакованным в скобочки и кавычки и пущенным на пушечное мясо.
«Существует такая степень бессонницы, мысленной жвачки, исторического чувства, - писал Ницше в "Несвоевременных размышлениях", - которая наносит вред и в конечном счете фатальна для всего живого, будь то человек, народ или культура». Его разрозненные пассажи о кантовском бесконечном и бесконечно пугающем «безбрежном океане» предвещают пульсирующую, неотвязную боль иронии, прошаренный стеб над самими собой и бесконечное жонглирование культурными кодами - во всем этом мы без труда узнаём массовую постмодернистскую культуру. В итоге Ницше заключает: «Перенасыщение эпохи историей кажется мне враждебным и опасным для жизни. [...] Оно приводит эпоху к опасному настроению иронии по отношению к самой себе, а затем - и к еще более опасному настроению цинизма».
Но по факту единственная реальная угроза здесь - это тотальная нейтрализация, секонд-хендная имитация безбашенного дестроя и тупой слив энергии.
Выходит, наша игра - это тусовка на руинах: ленивое и рандомное ковыряние в горе обесценившегося шлака, сброшенного в наше распоряжение. Кое-кто даже ловит с этой убогой практики свой кайф, с пеной у рта бросаясь в ревайвлы, цитирование, сюрреалистичные мэшапы и прочие типичные тропы поп-постмодерна. Однако именно это Ницше и описывает как «пессимизм как упадок [...] как растущую изнеженность, как этакое космополитическое ощупывание, как "tout comprendre" [понимание всего] и историзм».
Кардинальные фичи ПоМо - рандомная эстетика, симулированные жесты, скука и щемящая тоска по утраченному объекту - сливаются воедино, порождая трансцендентальный мизерабилизм. Это глубокое экзистенциальное чувство того, что не просто «ничего уже не поделаешь», а что вообще никогда ничего нельзя было сделать. Заратустровский Последний человек, «неистребимый, как земляная блоха», произносит слово «ирония» и моргает: «Они умны и знают всё, что было, а потому их насмешкам нет конца».