~*~ Мы обречены.
Пессимизм - это ночная сторона мысли, мелодрама о тщете разума, поэзия, написанная на кладбище философии. Пессимизм - это лирическое фиаско философской мысли, где всякая попытка мыслить ясно и последовательно угрюмо погружается в тайную радость собственного бессилия. Ближе всего к философскому аргументу пессимизм подходит в курьезной и лаконичной формуле: «У нас ничего не выйдет» или попросту: «Мы обречены». Любое усилие обречено на провал, каждый замысел - на незавершенность, всякая жизнь обречена остаться непрожитой, всякая мысль - непомысленной. Пессимизм - низшая форма философии, которую часто презирают и отвергают, считая её лишь симптомом дурного настроя. Пессимизм никому и никогда не нужен так, как нужен оптимизм, вдохновляющий на штурм великих высот и помогающий подняться после падения, или как нужны конструктивная критика, советы и обратная связь, мотивирующие книги или одобряющее похлопывание по плечу. Пессимизм никому не нужен, хотя мне и нравится воображать саму идею пессимистического активизма. Пессимизм никому не нужен, и все же каждому - без исключения - в какой-то момент жизни приходилось сталкиваться с ним, если не как с философией, то как с обидой: на себя или на других, на свое окружение или собственную жизнь, на положение дел или мир в целом.
Пессимизму едва ли суждено найти искупление, и утешительного приза ему не положено. В конечном счете пессимизм утомлен всем сущим - и самим собой. Пессимизм - это философская форма разочарования: разочарования как песнопения, как напева, как мантры - одинокого, монофонического голоса, сведенного на нет обступившей его интимной безмерностью. Первая аксиома пессимизма - это долгий, глухой, похоронный вздох.
~*~ Мы всё ещё обречены.
На пессимизм ни у кого нет времени. В сутках не так уж много часов. Каков бы ни был наш темперамент - жизнерадостный или унылый, вовлечённый или безучастный - мы безошибочно узнаём пессимизм, едва заслышав его. Пессимиста обычно принято видеть вечным жалобщиком, без конца указывающим на изъяны этого мира, но ни разу при этом не предложившим никакого решения. Однако куда чаще пессимисты - самые тихие из философов, растворяющие собственные вздохи в летаргии недовольства. Тот слабый звук, что доносится от них, никому не интересен: «Всё это мы уже слышали», «Расскажи мне то, чего я не знаю», - шум и ярость, не значащие ничего. Заявляя о проблемах без решений, ставя вопросы без ответов, укрываясь в герметичной, пещеристой обители ропота, пессимизм совершает самое непростительное из западных преступлений - преступление отказа притворяться, будто всё это всерьез. Пессимизм оказывается неспособен соответствовать даже самому базовому постулату философии - принципу «как если бы».
Мыслить так, будто в этом есть смысл; действовать так, будто это может что-то изменить; говорить так, будто действительно есть что сказать; жить так, будто твоей жизнью на самом деле не живет некое бормочущее ничто, одновременно смутное и замутненное. Обладай пессимизм большей уверенностью в себе и лучшими социальными навыками, он превратил бы свое разочарование в религию, возможно, провозгласив себя Великим Отказом. Однако в пессимизме скрыто отрицание, отвергающее даже подобный Отказ: осознание того, что он изначально обречен на поражение, а кульминация всего сущего сводится к одному - всё втуне. Пессимизм изо всех сил силится явить себя в низких, тягучих тонах заупокойной мессы или тектоническом гуле тибетских песнопений. Однако он то и дело срывается на диссонирующие ноты - одновременно жалобные и жалкие. Часто его голос ломается, а его веские слова внезапно рассыпаются осколками гортанного хрипа.
~*~ А может, всё не так уж и плохо.
Если мы узнаем пессимизм, едва заслышав его, то лишь потому, что уже слышали всё это раньше - да и вообще не нуждались в том, чтобы это слушать. Жизнь и без того тяжела. Вам просто нужно сменить настрой, по-новому взглянуть на вещи, переменить ракурс... выпить чашечку кофе. Если мы остаемся глухи к пессимизму, то лишь потому, что его всегда можно свести к чему-то столь же гарантированно изменчивому, как человеческий голос. Если пессимизм столь часто порицают, то лишь потому, что он портит всем настроение, упорно желая видеть каждый день скверным - хотя бы в силу одного лишь того, что он ещё не успел таковым стать.
Для пессимизма мир переполнен негативными возможностями - это столкновение дурного настроения с бесстрастным миром. Фактически пессимизм есть результат смешения самого мира и суждения о нем - смешения, которое к тому же мешает ему полноценно войти в священные чертоги философии. Если пессимизм так часто отвергают, то лишь потому, что порой невозможно отделить «дурное настроение» от философского положения (да и не все ли философии берут начало в дурном настроении?). Сам термин «пессимизм» предполагает некую школу мысли, течение или даже сообщество. Но в пессимистах всегда числится лишь один человек — от силы двое. В идеале, разумеется, число его сторонников равнялось бы нулю, и от него оставалась бы лишь небрежно набросанная, неразборчивая записка, оставленная кем-то давно забытым. Но это кажется несбыточным, хотя надеяться можно всегда.
~*~ Анатомия Пессимизма.
Пусть пессимизм и располагается на полях философии, он подвержен философскому анализу в той же мере, что и любая другая форма мысли. Свойственный пессимизму лиризм неудачи придает ему структуру музыки. Чем время является для музыки скорби, тем разум выступает для философии худшего. Два мажорных лада пессимизма - это моральный и метафизический пессимизм, его субъективный и объективный полюсы, отношение к миру и утверждение о мире. Для морального пессимизма лучше было бы вовсе не рождаться; для метафизического - наш мир является худшим из всех возможных миров. Для морального пессимизма проблема кроется в солипсизме человеческих существ, в мире, созданном по нашему образу и подобию, - в «мире-для-нас». Для метафизического пессимизма проблема заключается в солипсизме самого мира, объективированного и проецируемого как «мир-в-себе». Обе эти формы философски уязвимы: моральный пессимизм - из-за неспособности вписать человека в более широкий контекст, а метафизический - из-за неспособности распознать соучастие в самом притязании на реализм. Так пессимизм и слагает свою музыку худшего - обобщенную мизантропию без самого антропоса. Пессимизм кристаллизуется вокруг этой тщетности - это его amor fati, обретшая музыкальную форму.
~*~ Меланхолия анатомии.
Есть такая логика пессимизма, которая лежит в самой основе его недоверия к философским системам. Пессимизм всегда имеет дело с суждением о некоем состоянии. В пессимизме всякое суждение в конечном счете сводится к утверждению или отрицанию, точно так же как любое состояние сводится к лучшему или худшему.
У Шопенгауэра, этого архипессимиста - мыслителя, в котором философ и неисправимый брюзга сливаются воедино, - мы видим «нет-сказание» худшему; отрицание, которое втайне жаждет «да-сказания» (через аскезу, мистицизм, квиетизм), даже если это скрытое «да» остается горизонтом на самой границе нашего понимания. С Ницше приходит провозглашение дионисийского пессимизма - пессимизма силы или радости, «да-сказания» худшему, «да-сказания» этому миру в том виде, в каком он существует. А у Чорана мы обнаружим еще одну вариацию, тщетную, но лиричную: «нет-сказание» худшему и в то же время «нет-сказание» самой возможности какого-либо иного мира, будь то внутри или снаружи. С Чораном мы приближаемся, но так и не достигаем абсолютного «нет-сказания» - намеренного отказа от самого пессимизма. Логика пессимизма движется сквозь три отказа: «нет-сказание» худшему (отрицание «мира-для-нас», или слезы Шопенгауэра); «да-сказание» худшему (отрицание «мира-в-себе», или смех Ницше); и «нет-сказание» как «для-нас», так и «в-себе» (двойной отказ, или сон Чорана). Плач, смех, сон - какие еще ответы могут быть адекватны столь безразличной жизни?
~*~ Космический пессимизм.
Как моральный, так и метафизический пессимизм указывают на иной его род - пессимизм, который не является ни субъективным, ни объективным, ни «для-нас», ни «в-себе», а выступает пессимизмом «мира-без-нас». Мы могли бы назвать его космическим пессимизмом... но это звучит слишком величественно, слишком упоительно, отдавая горьким послевкусием Великого Внешнего. Слова спотыкаются. Как и идеи. И всё же перед нами космический пессимизм - пессимизм, который в первую и последнюю очередь обращен на сам космос, на необходимость и возможность порядка. Контуры космического пессимизма очерчены радикальным масштабированием - укрупнением или уменьшением - человеческой точки зрения, внечеловеческой перспективой глубокого космоса и глубокого времени. И всё это омрачено тупиком, первозданной незначительностью, невозможностью когда-либо адекватно объяснить свое отношение к мысли. В итоге от пессимизма остается лишь реестр аффектов - агонизирующих, бесстрастных, дерзких, затворнических, исполненных скорби. Остаются беспорядочные удары по доске в той архитектонической шахматной партии, что зовется философией, - удары, которые пессимизм пытается возвести в ранг искусства (хотя на деле обычно получается буффонада).
~*~ Песнь тщетности.
Пессимизм насквозь пронизан этикой тщетности. Однако тщетность отличается от фатальности и, в свою очередь, от простого провала (хотя провал никогда не бывает простым). Провал - это разрыв в самом сердце отношений, трещина между причиной и следствием, которую поспешно латают всё новыми и новыми попытками. В случае провала всегда легко найти виноватых: «это не моя вина», «это технические неполадки», «это недопонимание». Для пессимиста же провал - это вопрос «когда», а не «если»; провал как метафизический принцип. Всё увядает и уходит во тьму чернее ночи - всё, от мелодраматического заката человеческой жизни до банальных, мимолетных мгновений, из которых складывается каждый день. Всему сделанному суждено быть несделанным, всему сказанному или познанному - обреченным на своего рода звездное забвение. При подобном масштабировании провал оборачивается фатальностью. Фатальность - это герметичность причины и следствия.
При фатальности всё, что бы вы ни делали, неизменно ведет к определенному концу, а в конечном счете - к Концу, хотя сам этот конец, как и пути к нему, остаются окутаны мглой. Ничто из содеянного вами ничего не меняет, поскольку меняет абсолютно всё. Оттого последствия ваших поступков скрыты от вас, даже когда вы обманываете себя верой в то, что уж теперь-то вам наконец удастся перехитрить заведенный порядок вещей. Ставя цели, планируя наперед и тщательно всё продумывая, мы в своем повседневном прометеизме пытаемся обернуть фатальность себе на пользу, уловить хотя бы краем глаза границы того порядка, что кажется погребенным всё глубже в самой ткани вселенной. Но даже в фатальности есть свое утешение. Цепь причин и следствий может быть скрыта от нас, но лишь потому, что беспорядок - это порядок, которого мы пока не видим; он просто сложен, распределен и требует высшей математики. Фатальность всё ещё цепляется за самодостаточность всего сущего... Когда фатальность отказывается даже от этой мысли, она перерастает в тщетность. Тщетность рождается из мрачного подозрения, что за завесой причинности, которую мы набрасываем на мир, скрывается лишь абсолютное безразличие того, что существует или не существует; что бы вы ни делали, это в итоге не ведет ни к какому финалу, открывая бесповоротную пропасть между мыслью и миром. Тщетность превращает сам акт мышления в игру с нулевой суммой.
~*~ Песнь худшего.
В самом сердце пессимизма лежит латинское слово pessimus - «худшее», понятие столь же относительное, сколь и абсолютное. Худшее - это предел скверны, «худшее» как замаскированное «лучшее», сокрытое течением времени или превратностями судьбы. Для пессимиста «худшее» - это предрасположенность к страданию, которая постепенно застилает собой каждый миг жизни, пока полностью его не затмит, бесшовно слившись со смертью... которая для пессимиста «худшим» уже не является. Пессимизм отмечен нежеланием выходить за пределы «худшего», и это нежелание лишь отчасти можно объяснить нехваткой мотивации. В пессимизме «худшее» - это почва, уходящая из-под ног всего сущего: ведь всё могло бы быть хуже - и в то же время всё могло бы быть лучше. Слово «худшее» неизменно несет в себе оценочное суждение, вынесенное на основе скудных улик и ничтожного опыта; в этом смысле главный враг пессимизма - его собственная моральная ориентация.
Положения пессимизма обладают всей весомостью глупой шутки. Возможно, именно поэтому истинные оптимисты - это самые суровые пессимисты: они просто оптимисты, у которых не осталось других вариантов. Они почти в экстазе затоплены худшим. Подобный оптимизм - единственный возможный исход долгого периода страданий: физических или метафизических, интеллектуальных или духовных. Но разве это не описывает также все тяготы и испытания каждого дня - короче говоря, самой «жизни»? Похоже, рано или поздно все мы обречены стать оптимистами такого толка (пожалуй, самая удручающая из мыслей...).
~*~ Песнь обреченности.
Вместо того чтобы служить поводом для отчаяния, мрак и обреченность выступают формами утешения для любой пессимистической философии. Не будучи в полной мере ни аффектами, ни концептами, мрак и обреченность превращают пессимизм в умерщвление философии. Обреченность - это не просто предчувствие того, что всё закончится плохо, а убежденность в том, что всё неизбежно приходит к концу, независимо от того, наступит ли этот конец в действительности. Из обреченности рождается чувство внечеловеческого как аттрактора - горизонта, к которому человеческое фатально притягивается. Обреченность - это человечество, преданное внечеловеческому в акте кристаллического самоотречения.
Мрак - это не просто тревога, предшествующая обреченности. Мрак буквально атмосферен, это в равной степени и климат, и впечатление; и если люди тоже мрачны, то это лишь побочный продукт безликой, усыпляющей атмосферы, которая лишь случайным образом вовлекает в себя человека. Мрак скорее климатологичен, нежели психологичен; это плоть тусклых, подернутых дымкой, затянутых тучами небес, руин и заросших могил, туманной, летаргической мглы, которая движется с той же томной медлительностью, с какой мы сами, склонившись и насупившись, вслушиваемся в безразличный мир. В известном смысле мрак - это контрапункт обреченности: то, чем является тщетность для первого, фатальность выступает для второй. Обреченность отмечена временностью - всё зыбко влечется к своему финалу, - в то время как мрак - это суровость неподвижности, где всё печально, статично и подвешено, словно вьющаяся струйка дыма, зависшая над холодными, покрытыми лишайником камнями и влажными елями. Если обреченность - это ужас перед временностью и смертью, то мрак - это кошмар зависшего стазиса, коим и является жизнь. Порой мне нравится думать, будто одно лишь это осознание и есть та нить, что связывает обитающих на шмашанах агхори и кладбищенских поэтов.
~*~ Песнь злобы.
В пессимизме живет нетерпимость, не знающая границ. В пессимизме злоба всегда начинается с фиксации на конкретном объекте - на ком-то, кого едва знаешь, или на том, кого знаешь слишком хорошо; злоба на этого конкретного человека или на всё человечество; злоба грандиозная или банальная.
Злоба на шумного соседа, тявкающую собаку, батальон детских колясок, плетущегося впереди идиота, уставившегося в свой смартфон; на шумные и многолюдные празднества, на трагические несправедливости в любой точке мира, скармливаемые публике в формате медийного блица; злоба на зацикленных на себе, чрезмерно демонстративных людей, чересчур громко разговаривающих за соседним столиком; на технические сбои и устранение неполадок, на сведение всего сущего к брендингу; злоба на отказ признавать собственные ошибки, на книги по саморазвитию, на людей, которые знают абсолютно всё и считают своим долгом сообщить об этом именно вам; на всех людей, на всё живое, на все вещи, на мир, на эту злобную планету, на пустопорожность существования... Злоба - двигатель пессимизма, потому что она столь эгалитарна, столь экспансивна; она свирепствует без разбору, натыкаясь на интуитивные догадки, которые лишь с большой натяжкой можно назвать философскими. Злобе не хватает уверенности и ясности, присущих ненависти, но в ней нет и того почти благодушного суждения, что свойственно простой неприязни. Для пессимиста мельчайшая деталь может служить признаком метафизической тщетности - столь бескрайней и похоронной, что она затмевает сам пессимизм; это злоба, которую пессимизм бережно выносит за горизонт умопостигаемого, подобно ощущению сумерек или фразе: «Идет дождь из самоцветов и кинжалов».
~*~ Песнь сна.
Перефразируя Шопенгауэра: чем смерть является для организма, тем сон выступает для индивида. Пессимисты спят не от депрессии, а потому, что для них сон - это разновидность аскетической практики. Сон - это аскеза пессимизма. Если во сне нам снится кошмар, мы резко просыпаемся, и ночные ужасы внезапно рассеиваются. И нет никаких причин полагать, что то же самое не происходит с тем дурным сном, который мы зовем «жизнью».
~*~ Песнь скорби.
Ницше, комментируя пессимизм, однажды отчитал Шопенгауэра за то, что тот относился к вещам слишком легкомысленно. Он пишет:
«Шопенгауэр, хотя и был пессимистом, собственно - играл на флейте... Ежедневно, после обеда; прочтите об этом у его биографа. И вот ещё между прочим вопрос: пессимист, отрицатель Бога и мира, который останавливается перед моралью, - который утверждает мораль и играет на флейте... как? разве это собственно - пессимист?»
Мы знаем, что у Шопенгауэра действительно была коллекция музыкальных инструментов, а также знаем, что Ницше и сам сочинял музыку. Нет никаких оснований полагать, будто кто-то из них когда-либо изгнал бы музыку из Государства философии. Однако колкости Ницше в адрес Шопенгауэра касаются музыки в той же мере, что и пессимизма. Для пессимиста, который говорит «нет» всему сущему и все же находит утешение в музыке, «нет-сказание» пессимизма может быть лишь малодушной попыткой сказать «да» - когда самое весомое заявление подрывается самым легкомысленным ответом. Меньшее, что мог бы сделать Шопенгауэр, - это играть на басу. Я не большой поклонник флейты и вообще духовых инструментов. Но Ницше забывает о той роли, которую флейта исторически играла в греческой трагедии. В трагедии флейта (авлос) - это инструмент не легкомыслия и радости, а одиночества и скорби. Греческий авлос не просто выражает горечь трагической утраты, но делает это так, что плач и пение сливаются воедино. Специалист по классической филологии Николь Лоро называет это скорбящим голосом. Существуя обособленно от официальных гражданских ритуалов погребального оплакивания, скорбящий голос греческой трагедии постоянно грозит растворить песню в стенаниях, музыку в стонах, а сам голос - в первобытной, нечленораздельной антимузыке. Скорбящий голос очерчивает все формы страдания - слезы, плач, рыдания, стенания, стоны и конвульсии мысли, сведенной к первородной невнятности.
В сжавшемся пространстве между голосом говорящим и голосом поющим пессимизм обретает свой скорбящий голос. Пессимизм - это крах звука и смысла, распад фоне и логоса. Спасли ли мы Шопенгауэра от нападок Ницше? Едва ли. Возможно, Шопенгауэр играл на флейте, чтобы напоминать себе об истинном предназначении скорбящего голоса — когда печаль, вздохи и стоны становятся неотличимы от музыки, а человеческое распадается, переходя во внечеловеческое. Крах пессимизма par excellence.
~*~ Песнь Ничто.
В буддийской мысли Первая благородная истина существования заключена в палийском понятии «дукха» (dukkha), традиционно переводимом как «страдание», «скорбь» или «горесть». Однако буддийское учение ясно дает понять, что это объективное утверждение, а не просто одна из многих точек зрения. Существование есть страдание и скорбь - и тем не менее, как гласит учение, в этом нет никакого пессимистического настроя.
Весьма вероятно, что Шопенгауэр, читая доступные ему буддийские тексты, распознал определенное родство с понятием дукхи. Но дукха - понятие многогранное. Безусловно, существует дукха в привычном смысле - как страдание, борьба и утраты, неизбежно сопутствующие жизни. Но это, в свою очередь, обусловлено конечностью и временностью дукхи, существованием, предопределенным непостоянством и несовершенством. И в конечном счете это указывает на то, как и страдание, и конечность укоренены в парадоксальной безосновательности дукхи как метафизического принципа - в бессубстанциональности и пустоте всего сущего. По ту сторону того, что кажется мне худшим, по ту сторону мира, устроенного наихудшим образом, лежит пустота дукхи как безличного страдания... слезы космоса. В этом контексте легко заметить, как пессимизм Шопенгауэра пытается сжать все аспекты дукхи в ничто, лежащее в самой сердцевине существования, в безволие, струящееся сквозь саму Волю. Одно можно сказать наверняка: у Шопенгауэра мы не встретим «вечно улыбающегося» лика буддизма - или всё же встретим? Тексты Палийского канона также содержат перечни различных видов счастья, включая счастье отречения и странное счастье отрешенности. Но буддизм рассматривает даже эти различные виды счастья как часть дукхи - в этом ее финальном значении ничто или пустоты. Возможно, Шопенгауэр понимал буддизм куда лучше, чем ему принято приписывать. Таков эксперимент философии Шопенгауэра - точка, где западное pessimus и восточная dukkha пересекаются или обмениваются взглядами. Пустая скорбь, лиризм безразличия. Итогом становится странная и в конечном счете несостоятельная, ночная форма буддизма.
*
Чоран однажды назвал музыку «физикой слез». Если это правда, то, возможно, метафизика - это лишь комментарий к ней. Или её апология.
*
Пессимизм мог бы быть более мистическим, если бы не его пораженчество. Мистицизм слишком деятелен для пессимиста, а пессимизм слишком безучастен даже для мистика. И в то же время в мистицизме есть нечто завидное - несмотря на все сопутствующие ему страдания. В некотором смысле пессимисты - это просто неудавшиеся мистики.
~*~ Ты, ночь и музыка.
В одном интригующем пассаже Шопенгауэр однажды заметил, что «музыка - это мелодия, текстом к которой служит мир». Исходя из взглядов Шопенгауэра на жизнь — жизнь как страдание, абсурдность человеческого бытия, равенство ничто до моего рождения ничто после моей смерти, — исходя из всего этого, невольно задаешься вопросом: какую музыку имел в виду Шопенгауэр, когда описывал её как мелодию, текстом к которой служит мир? Была ли это опера, заупокойная месса, мадригал или, быть может, застольная песня? Или же что-то вроде Eine kleine Nachtmusik - маленькая ночная серенада для сумерек мысли, угрюмый ноктюрн для ночной стороны логики, эпоха печальных крыльев, отпетая одинокой банши? Быть может, музыка, которую Шопенгауэр имел в виду, - это музыка, низведенная до немузыки. Достаточно было бы и шепота. Быть может, вздоха усталости или покорности, быть может, стона отчаяния или скорби. Быть может, звука лишь в той мере членораздельного, чтобы мы могли услышать, как он рассеивается.
*
Научи меня смеяться сквозь слезы.
*
Пессимизм всегда немного недотягивает до того, чтобы быть чисто философским. У меня ломит спину, болят колени, я не спал прошлую ночь, у меня стресс, и, кажется, я все-таки заболеваю. Пессимизм отрекается от любых притязаний на системность - на чистоту анализа и достоинство критики. Мы ведь и вправду не думали, что сможем во всем разобраться, не так ли? Мы просто убивали время, страдали ерундой, маялись от скуки - дерзкий жест во всей его хрупкости, совершенный по правилам, о придумке которых мы сами же договорились забыть. Всякая мысль отмечена смутным непониманием, предшествующим ей, и тщетностью, подтачивающей её изнутри. Тот факт, что пессимизм вообще говорит - каким бы то ни было голосом, - служит поющим свидетельством этой тщетности и этого непонимания: рискни и сделай шаг за порог, забудь про сон и скажи, что ты пытался...
*
Существует ли музыка пессимизма? И была бы она слышна?
*
Воздействие музыки на человека заставляет его облекать свой опыт в слова. Когда это не удается, результатом становится запинание мысли и языка, которое само по себе является своего рода музыкой. Чоран пишет: «Музыка - это всё. Сам Бог - не более чем акустическая галлюцинация».
*
Если у мыслителя масштаба Шопенгауэра и есть оправдывающие его качества, то лишь в том, что он изобличил великую ложь западной культуры - предпочтение существования небытию. Как он отмечает: «Если бы мы постучали в могилы и спросили умерших, не хотят ли они воскреснуть, они бы покачали головами». В западных культурах принято праздновать рождение и оплакивать смерть. Но здесь явно кроется ошибка. Разве не логичнее было бы оплакивать рождение и праздновать смерть? Странно, однако: ведь тогда оплакивание рождения должно было бы длиться на протяжении всей человеческой жизни, так что скорбь и сама жизнь слились бы в одно целое.
*
Музыкальной идее гармонии вселенной соответствует философский закон достаточного основания. Подобно скорбной музыке, пессимизм озвучивает неизбежный распад слова и песни. Таким образом, музыка - это обертон мысли.
~*~ Святые покровители пессимизма.
Святые покровители пессимизма присматривают за страданием. Лаконичные и угрюмые, они, кажется, из рук вон плохо справляются со своей работой по защите, заступничеству или покровительству тех, кто страдает. Возможно, они нуждаются в нас сильнее, чем мы в них. Не будем забывать: у философии тоже есть свои святые покровители, но истории их жизни отнюдь не назовешь счастливыми. Вот, к примеру, жившая в IV веке святая Екатерина Александрийская, или Екатерина на колесе, названная так в честь орудия пытки, которому её подвергли. Не по годам развитая четырнадцатилетняя ученая дева, Екатерина подвергалась непрерывным гонениям. После того как все виды пыток потерпели неудачу - включая колесование, - император в конце концов удовлетворился её обезглавливанием: жестокое, но весьма символичное напоминание о покровительнице философов.
Существуют и святые покровители музыки и музыкантов, но и их истории не менее печальны. В II веке святая Цецилия также подверглась преследованиям и пыткам. Преклонив колени в ожидании удара меча, который должен был отсечь её голову, она истово пела песнь Богу. Палачу потребовалось три попытки, прежде чем казнь была завершена, - и всё это время она продолжала петь, быть может, чудесным образом.
Разве пессимизм не заслуживает собственных святых покровителей, пускай они и не удостоились мученического венца? Однако в наших поисках мы обнаруживаем, что даже самые яростные отрицатели то и дело впадали в мимолетные приступы энтузиазма: любовь Паскаля к уединению, любовь Леопарди к поэзии, любовь Шопенгауэра к музыке, любовь Ницше к Шопенгауэру и так далее. Должны ли мы тогда сосредоточить внимание на отдельных произведениях пессимизма? Мы могли бы включить сюда трилогию ужаса Кьеркегора — «Болезнь к смерти», «Понятие страха» и «Страх и трепет», — но авторитет всех этих книг подрывается тем фактом, что они написаны под вымышленными, ненадежными псевдонимами. К тому же как отделить пессимиста от оптимиста в таких трудах, как «Трагическое чувство жизни» Унамуно, «Власть ключей» Шестова или мало кем читанная «Философия разочарования» Эдгара Салтуса? Даже в тех случаях, когда всё наследие автора пронизано пессимизмом, весь их проект кажется незавершенным - взгляните на творческий путь Чорана, от его первой книги «На вершинах отчаяния» до последних неопубликованных тетрадей, полных едких и лаконичных афоризмов. И это не говоря уже о литературном пессимизме: от печального Вертера Гёте и подпольного человека Достоевского до неприкаянного писаки Пессоа; от сплина и томления Бодлера до мистического сатанизма Гюисманса и Стриндберга, хонтологии Мариу де Са-Карнейру, Кёка Идзуми, Г. Ф. Лавкрафта, ворчливого старика Беккета... вплоть до великих комиков-пессимистов. Всё, что у нас остается, - это единичные, возможно, аномальные заявления о пессимизме, бесконечная череда цитат и афоризмов, втиснутых в печенья с предсказаниями.
По традиции святые покровители получают свои имена по названию местности - места их рождения или пережитого ими мистического опыта. Возможно, правильнее было бы сосредоточиться на тех местах, где пессимисты были вынуждены проживать свой пессимизм до конца: Шопенгауэр перед пустым лекционным залом в Берлине, безмолвный и угасающий Ницше в доме своей сестры, Витгенштейн - оставивший кафедру профессор, ставший уединенным садовником, и Чоран, борющийся с болезнью Альцгеймера в своей крошечной писательской каморке в Латинском квартале.
Во мне растет призрак, изувеченный еще при сотворении, и идет охота, рожденная необходимостью - эллиптическая и захлебнувшаяся. Там, где зыбкое безмолвие нашей бессонницы извлекает на свет каждую мысль, простирается сияющее поле серой инерции и лежат выгоревшие дотла обсидиановые сны.
*
Если пессимизм и имеет какую-то педагогическую ценность, то лишь в том, что его крах как философии неразрывно связан с его крахом как голоса.
Я читаю следующие строки из «Апофеоза беспочвенности» Шестова:
«В молодости человек пишет потому, что ему кажется, будто он нашел новую и чрезвычайно важную истину, которую необходимо возможно скорей возвестить бедному, невежественному человечеству. Потом он становится опытнее и скромней и начинает сомневаться в своих истинах: тогда он пишет, чтобы проверить себя. Проходит еще несколько лет: он уже знает, что кругом ошибался и что нечего даже проверять себя. Но писать он все-таки продолжает, ибо неспособен больше ни на какое дело, а прослыть ненужным, "лишним" человеком страшно».
ИСТОЧНИКИ.
I. Оригинал.
• Thacker, E. Cosmic Pessimism[1] / E. Thacker. — Minneapolis : Univocal Publishing, 2015. — 55 p. — ISBN 978-1-937561-47-5[4][5].
(Оригинальная карточка на PhilPapers: https://philpapers.org/rec/THACP)
II. Философские труды, религиозные тексты и первоисточники
(упоминаемые или цитируемые Юджином Такером в процессе повествования)
1. Башляр Г. Поэтика пространства (La Poétique de l'Espace, 1957) — источник термина «интимная безмерность» (intimate immensity) в первом разделе эссе.
2. Вайхингер Х. Философия «как если бы» (Die Philosophie des Als Ob, 1911) — прямая ссылка на главный постулат философии Кьеркегора и Файхингера (the «as if»).
3. Кьеркегор С. Трилогия экзистенциального ужаса:
Понятие страха (Begrebet Angest, 1844);
Страх и трепет (Frygt og Bæven, 1843);
Болезнь к смерти (Sygdommen til Døden, 1849).
4. Лоро Н. Голос скорби: эссе о греческой трагедии (The Mourning Voice: An Essay on Greek Tragedy, 2002) — источник концепта «скорбящего голоса» (mourning voice) и роли авлоса в трагедии.
5. Ницше Ф.
Рождение трагедии из духа музыки (Die Geburt की Tragödie, 1872) — концепция дионисийского пессимизма;
По ту сторону добра и зла (Jenseits von Gut und Böse, 1886) — прямое цитирование афоризма 186 о Шопенгауэре, играющем на флейте.
6. Палийский канон (Трипитака) — анализ Первой благородной истины, понятия «дукха» (dukkha) и классификации видов счастья в рамках буддийской философии.
7. Паскаль Б. Мысли (Pensées, публ. 1670) — упоминание в контексте аскезы и любви к уединению[2].
8. Салтус Э. Философия разочарования (The Philosophy of Disenchantment, 1885) — раннее американское исследование пессимизма Шопенгауэра и Гартмана.
9. Унамуно М. де. Трагическое чувство жизни (Del sentimiento trágico de la vida, 1912).
10. Чоран Э.
На вершинах отчаяния (Pe culmile disperării, 1934);
Признания и анафемы (Aveux et anathèmes, 1987) — источник цитаты о Боге как «акустической галлюцинации» и музыке как «физике слез».
11. Шестов Л. И.
o Апофеоз беспочвенности (опыт адогматического мышления) (1905) — цитируется фрагмент из Части второй (афоризм 19);
o Власть ключей (Potestas clavium) (1920).
12. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление (Die Welt als Wille und Vorstellung, 1819) — анализируются концепции смерти и сна, Воли и безволия, а также метафора музыки как мелодии, текстом которой служит мир.
III. Художественная литература и поэзия
(упоминаемые в контексте «литературного пессимизма»)
1. Беккет С. В ожидании Годо (En attendant Godot, 1952) и др. труды — «ворчливый старик Беккет».
2. Бодлер Ш. Цветы зла (Les Fleurs du mal, 1857) — концепты сплина и томления (spleen and ennui)[1].
3. Гёте И. В. Страдания юного Вертера (Die Leiden des jungen Werthers, 1774) — «печальный Вертер».
4. Гюисманс Ж.-Ш. Наоборот (À rebours, 1884), Без дна (Là-bas, 1891) — эстетика декаданса и мистического сатанизма.
5. Достоевский Ф. М. Записки из подполья (1864) — «подпольный человек».
6. Кёка Идзуми. Антология японских готических и мистических рассказов (в контексте хонтологии).
7. Лавкрафт Г. Ф. Произведения «космического ужаса» (в контексте призрачной хонтологии)[1].
8. Леопарди Д. Песни (Canti, 1831) — итальянская пессимистическая лирика.
9. Пессоа Ф. Книга непокоя (Livro do Desassossego, публ. 1982) — упоминание гетеронима поэта как «неприкаянного писаки» (disquiet scribbler)[2].
10. Са-Карнейру М. де. Португальская поэзия модернизма и декаданса (в контексте хонтологии).
11. Стриндберг А. Пьесы и оккультные дневники — шведский драматургический пессимизм и мистический сатанизм.
12. Шекспир У. Макбет (ок. 1606) — аллюзия на монолог Макбета («sound and fury, signifying nothing» / «шум и ярость, не значащие ничего»).
13. «Кладбищенская поэзия» (Graveyard School, XVIII в.) — литературное течение (Т. Грей, Э. Юнг, Р. Блэр), посвященное медитации на руинах и могилах.
IV. Агиографические и религиозно-культурные источники
1. Житие святой Екатерины Александрийской — история мученичества на колесе в IV веке.
2. Житие святой Цецилии Римской — история мученичества II–III веков, покровительницы духовной музыки.
3. Тексты и практики секты Агхори — сведения об индийских шиваитских аскетах, совершающих ритуалы на шмашанах (местах кремации).