Как собрать общий мир?
«Сколько нас?» Этим вопросом Бруно Латур открывает проект политической экологии, и считать тут на самом деле нечего. Речь о том, кого вообще пускают в политику. Допустим, в сообщество входят животные, микробы, лабораторные приборы, реки. Тогда прежние границы политического оказываются недостаточными. Как определить, кто здесь свой? Кто говорит за тех, у кого нет человеческого языка? И что делать, когда требования участников несовместимы?
В «Политиках природы» Латур отказывается от привычной картины, в которой Природа лежит снаружи, наука её открывает, политика потом вынуждена с ней считаться. Что мир существует и без наших представлений о нём, не оспаривая их. Претензия у него к Природе с большой буквы, которая работает как средство исключения. Кто говорит от её имени, тот выдаёт своё решение за голос самой реальности, и спорить с ним уже не о чем.
Отсюда странный вывод, что политическая экология остаётся антропоцентричной, даже когда защищает природу от людей. Природа в ней по-прежнему предмет нашей заботы, нашей ответственности, нашего управления. Мы признаём вину перед миром и на этом основании вмешиваемся в него ещё глубже. И как демонстрирует Латур, этим мы часто лишь усугубляем ситуацию. Как решить эту проблему? Вместо пары «природное и социальное» Латур предлагает понятие коллектива, состав которого заранее неизвестен. Заданного наперёд человечества, которому осталось подогнать окружающую среду под себя, здесь нет. Коллектив складывается постепенно. Человеческие и нечеловеческие существа вынуждены считаться друг с другом, и в ходе этого выясняется, чьё существование нужно принимать в расчёт и как разным существам ужиться друг с другом.
Латура легко прочитать неверно, будто он зовёт отказаться от науки ради множества мнений. Он говорит о другом. Научные факты рождаются в экспериментах, измерениях, приборах, процедурах, профессиональных сообществах, и без этой работы их не было бы. Наука не приносит политике готовые истины, ведь способы устанавливать факты зависят от того, как организовано коллективное знание. Факты при этом не становятся произвольными, а материя не сводится к человеческим интересам. Зато приходится выяснять, как реальность становится доступной, различимой и значимой для общей жизни.
И здесь напрашивается вопрос, который вслед за Донной Харауэй можно задать самому Латуру. Достаточно ли расширить состав политического коллектива, чтобы преодолеть исторические формы господства, определяющие его устройство?
Кто участвует в коллективе и на каких условиях?
Латур предлагает по-новому устроить политическую процедуру. Делить мир на объективные факты и субъективные ценности он отказывается. Вместо этого он различает два процесса: принятие во внимание новых участников и выяснение того, совместимы ли они друг с другом. От коллектива он ждёт, чтобы тот не сглаживал многообразие существующего и не закрывал обсуждение, пока не высказались все, у кого есть что сказать. Новые формы существования нельзя отбрасывать лишь потому, что в принятую картину мира они не помещаются.
У такой модели сильный критический заряд. Наука теряет монополию на окончательный ответ о том, из чего состоит реальность, а политика превращается в непрерывное исследование связей между совсем разными существами. Но остаётся трудность. Попасть в коллектив ещё не значит участвовать в нём на равных.
Тут на помощь приходит Донна Харауэй. В эссе «The Promises of Monsters: A Regenerative Politics for Inappropriated Others» (1992) она говорит о политических пределах проекта Латура и исследований науки и технологий в целом. Её беспокоит, что в некоторых версиях акторно-сетевого анализа почти нет места для исторического мужского господства, расизма, империализма и классового неравенства. Если власть описывать главным образом как результат сборки сетей и вербовки союзников, легко перестать отличать случайный перекос сил от давно закреплённых механизмов угнетения.
Для «Политик природы» это замечание весомо. Латур вполне справедливо отвергает идею общества как отдельной реальности, которая одна способна объяснить природу. Однако если общество перестаёт быть привилегированным объяснением, из виду нельзя терять историю неравенств, благодаря которым одни получают право писать правила для остальных.
Выходит, считать акторы мало. Надо спросить, как именно они представлены. У кого хватает ресурсов, чтобы его присутствие заметили? Кто задаёт язык, на котором формулируются интересы общего существования, и у кого есть приборы и институциональная власть, чтобы подтвердить свою версию событий? Латур понимает, что нечеловеческие существа сами в политическом пространстве не заговорят. Их участие идёт через представителей, исследовательские процедуры, научные приборы и прочие способы артикуляции. Но справедливости процедура представительства не гарантирует. Представитель может сделать существо видимым и заодно сузить то, как оно способно о себе заявить. Прибор открывает прежде недоступные процессы и тут же решает, какие различия считать значимыми. Исследователь говорит от имени животного, однако отсюда не следует, что их отношения выстроены в интересах животного.
Приписывать Латуру наивную веру в прозрачность представительства было бы ошибкой, ведь он сам требует сомневаться в посредниках и проверять их притязания. Харауэй помогает сделать следующий шаг. Представительство у неё оказывается нейтральным каналом между участником и коллективом лишь на первый взгляд. На деле это исторически и материально организованное отношение, и оценивать его нужно политически. Расширением круга участников дело не исчерпывается. Придётся разбираться, при каких условиях одни существа получают голос в строительстве общего мира, а другие остаются объектами классификации и эксплуатации.
От артикуляции к становлению-друг-с-другом.
Латур предлагает мыслить политику как постепенное составление общего мира. Харауэй по сути спрашивает, что в ходе этого составления происходит с его участниками?
Для неё существа не живут сначала как готовые, самостоятельные единицы, которые потом вступают во взаимодействие. Они становятся теми, кто они есть, внутри материальных, биологических, технических и повествовательных отношений с другими. В «Staying with the Trouble: Making Kin in the Chthulucene» (2016) эта мысль оформлена понятием симпоэзиса, где миры производятся и становятся совместно. Никто не создаёт себя в полной изоляции. Живые существа и среды складываются в отношениях, которые поддерживают жизнь и тут же ограничивают её возможности.
С первого взгляда подход мало чем отличается от латуровского. Оба отказываются от автономного субъекта, у которого сперва есть собственная идентичность, а уже потом начинается контакт с внешним миром. Оба сомневаются в устойчивой границе между природой и культурой. Но Харауэй сдвигает акцент, ей интересна глубина связей, в которой существа лепят друг друга - меняют.
Коллектив Латура можно представить как множество пропозиций, которые нужно принять во внимание, соотнести между собой и вписать в общее устройство мира. Пропозиция тут не сводится к словесному утверждению. Это предложение существования, материальная связь или участник, который ждёт артикуляции. Само понятие возражений не вызывает. Беспокоит то, что процедура включения может заслонить вопрос о том, как участники друг друга меняют.
Харауэй предлагает смотреть на отношения через совместное становление, а не всего лишь через политическое представительство. Встретив другое существо, мы помогаем создать условия, в которых у него разовьются определённые способности, а у нас появятся новые способы действовать, чувствовать и думать. Хороший пример у Харауэй - это голуби. Голубь, конечно, представитель вида и предмет человеческого знания. В конкретных практиках он становится ещё и участником общих миров: спортивных состязаний, систем связи, разведения и ухода, научных опытов, городского соседства. Его способности вырастают в отношениях с людьми и человеческие способности формируются благодаря голубям. Голубь, вовлечённый в проект, обретает умение действовать определённым образом через телесные привычки, дрессировку, привязанность, отбор и устройство среды. Педагогика создаёт особое доверие и чувство безопасности, и она же подгоняет поведение птицы под человеческие ожидания. Совместное становление равенства не гарантирует и власть не снимает.
Человек и голубь производят отношения, в которых меняются их возможности, зависимости и способы быть. Поэтому мало выяснить, представлен ли голубь в коллективе. Нужно спросить, как он вошёл в конкретную практику, что она делает с его телом и поведением и какие виды взаимности в ней возможны.
Этот сдвиг и даёт основание прочитать Латура критически. Политика общего мира должна изучать условия присутствия участников и вместе с ними материальные процессы, из которых участники получают свои способности, идентичности и формы зависимости.
Единство природы и культуры: от Антропоцена к Хтулхуцену.
Харауэй не зовёт назад, к разделению природы и культуры. Она предлагает думать об их переплетении через конкретные истории совместной жизни, где организмы, технические устройства, экономические системы и формы знания друг друга производят.
Но единство это не гармоническая целостность, в которой все различия в конце концов примиряются. Отказ от дуализма природы и культуры ещё не делает каждое взаимодействие полезным, каждую связь справедливой, а каждое сосуществование желанным. Миры складываются и через насилие, уничтожение, эксплуатацию, загрязнение, и риск в них распределён неравномерно.
Поэтому Антропоцен, Капиталоцен и Хтулхуцен дают разные способы описать экологическое настоящее. Антропоцен ставит в центр воздействие человеческой деятельности на планетарные процессы, хотя при таком взгляде теряется из виду, что ответственность у разных групп людей неодинакова. Капиталоцен обращает внимание на исторические механизмы капиталистического производства, накопления и эксплуатации, и через них последствия для среды достаются людям неравномерно. Хтулхуцен Харауэй предложила как другую фигуру мысли. Он выдвигает запутанные, многовидовые, исторически конкретные отношения, в которых человеческие и нечеловеческие существа вместе проживают разрушение мира и вместе его переживают.
Стадиями одной исторической схемы эти понятия делать не стоит. Каждое работает как отдельная оптика и показывает своё.
Латуровский коллектив тоже должен принимать нечеловеческих существ. Но у Харауэй в Хтулхуцене вопрос меняется: она меньше спрашивает, кто участвует в общем мире, и больше говорит о неразделимости истории и совместного существования. Нельзя сначала описать биологический процесс, а потом пристроить к нему социальный контекст. Нельзя и наоборот установить социальные отношения, а затем подсчитать, как они сказались на животных и среде. Истории переплетены с самого начала. Из этого переплетения следует отказ ещё от одной иллюзии, будто есть единая внешняя природа, на которой можно строить политическое согласие. Следует и осторожность с любой новой всеобъемлющей теорией. Природа с большой буквы была проблемой потому, что служила универсальным основанием и закрывала политическое обсуждение. Заменить её столь же универсальным принципом взаимосвязанности значило бы повторить тот же ход.
Симпоэзис же не дает обещаний, тем более таких, где все неизбежно договорятся. Совместное становление открывает возможности взаимного развития и приносит новые зависимости, утраты, уязвимости. Хтулхуцен поэтому полезен как напоминание: состав коллектива, его границы и условия совместной жизни никогда не бывают установлены раз и навсегда. Названием для окончательно собранного коллектива он не служит.
Литература
Latour, Bruno. Politics of Nature: How to Bring the Sciences into Democracy. Translated by Catherine Porter. Harvard University Press, 2004.
Haraway, Donna. “The Promises of Monsters: A Regenerative Politics for Inappropriate/d Others.” In Cultural Studies, edited by Lawrence Grossberg, Cary Nelson, and Paula A. Treichler, 295–337. Routledge, 1992.
Haraway, Donna. “Situated Knowledges: The Science Question in Feminism and the Privilege of Partial Perspective.” Feminist Studies 14, no. 3 (1988): 575–599.
Haraway, Donna J. Staying with the Trouble: Making Kin in the Chthulucene. Duke University Press, 2016.
