АВТОМАТИЗИРОВАТЬ МАТКУ: ЭКОЛОГИИ И ТЕХНОЛОГИИ РЕПРОДУКЦИИ. ХЕЛЕН ХЕСТЕР, КСЕНОФЕМИНИЗМ.
12 ноября 2026 г./Перевод/Богна Кониор/ПЕРЕВОДЧИК:Рустам Тишков/97

АВТОМАТИЗИРОВАТЬ МАТКУ: ЭКОЛОГИИ И ТЕХНОЛОГИИ РЕПРОДУКЦИИ. ХЕЛЕН ХЕСТЕР, КСЕНОФЕМИНИЗМ.

Женщина - это...
Оглавление▼

Ксенофеминизм — это “феминизм, разочарованный необходимостью своего существования”. По отношению к другим феминизмам он является падальщиком, разбирает их на части, пересобирает, берёт то, что захочет, взламывает и перенаправляет. Он стремится разработать симбиотические или паразитические отношения с уже существующими технологиями (включая технологии мышления). Один из наиболее актуальных фрагментов из манифеста,

…избыток скромности в феминистских повестках последних десятилетий несоразмерен чудовищной сложности нашей реальности — реальности, опоясанной оптоволоконными кабелями, радио- и микроволнами, нефте- и газопроводами, воздушными и морскими путями, а также непрерывной, симультанной работой миллионов коммуникационных протоколов, происходящей с каждой пролетающей миллисекундой…

указывает на готовность ксенофеминизма иметь дело с проблемами присущими цифровой культуре или глобальной сложности, вторгаться туда, где, как утверждается, феминистская теория не осмелилась бы находиться. Ксенофеминизм видит растущую волну технократии, но вместо поиска буйка, хочет оседлать поток. Он жаждет “высших форм коррупции”. Его руки и душа не чисты, но синтетичны. Его тело создано не в саду Эдема, но непрерывно конструируется с использованием доступных инструментов. Нет ничего, заявляет он, “что нельзя было бы изучить научно и подвергнуть технологической манипуляции”.

В ходе моего общения с людьми, заинтересованными этим манифестом, от философов и политиков до художников, склонных к крипте и пост-ведьминских феминисток, разочарованных коммодификацией их некогда революционных порывов, стало очевидно, что это универсальный зверь. Он [манифест] порождал самые разные, зачастую несовместимые друг с другом интерпретации. Одни ценили его отказ от искупительной политики идентичности и трансофобии, другие заинтересовались эстетикой акселерационизма, третьи — неследием киберфеминизма. Однако всех их притягивал явный союз ксенофеминизма с разумом, искусственностью, технологиями и наукой: “наша судьба связана с технонаукой, в которой нет ничего настолько сакрального, что нельзя было бы переконструировать”. Для мейнстримной феминистской теории, в которой доминирует постмодернистская и постструктуралистская философия, такие утверждения, как “эмансипационные тактики могут быть масштабированы для всеобщего применения”, или “наука — не выражение, но приостановка гендера” являются ересью. Более того, в противовес феминисткам-луддитам, ксенофеминизм принимает искуственное и стремится вбить кол в сердце экофеминистских представлений о женщине как о заботливом родителе и хранительнице очага.

“Манифест ксенофеминизма”, впервые опубликованный онлайн коллективом Laboria Cuboniks в 2015 года, впоследствии выпущенный издательством Verso, представлял собой полемическое и провокационное высказывание, рождённое из яростной сборки абзацев в коллективно написанном Google документе. Если чьи-то руки были более мастеровиты чем у других, судить об этом можно лишь изучая индивидуальные работы автором, сопоставляя и угадывая, выявляя пересекающиеся тематики или стилистические мотивы в их публикациях. Впрочем, это было бы не по душе коллективу, как утверждается в манифесте, что Laboria Cuboniks — это своего рода проект программного обеспечения с открытым исходным кодом, “мутируемая архитектура”, платформа. Для тех, кто хотел вступить в полемику, вставала дилемма: как вести спор с безликим манифестом, который с лёгкостью меняет направление, будто цветные блоки кубика Рубика? Манифесты сами по себе неуловимы, непоследовательны. Как заметила Лукка Фрейзе из Laboria Cuboniks, манифесты сродни “стендап комедии… их работа в том, чтобы указывать на вещи… подталкивать вас к принятию точки зрения, которая прежде могла казаться недоступной”.

Изначальная ставка на анонимность была данью уважения киберфеминизму. На заре существования нашего всепоглощающего киберболота возможность стереть и коллективизировать себя, стирая границы личности, была весьма популярным нарративом. Киберпанковая эстетика манифеста, смешанная с интернетом 90-ых, перекликается, в частности, с группой VNS Matrix, легендарными “терминаторами морального кодекса, наёмниками слайма… саботёрами меинфреймов больших папочек”. Но анонимность тяжёло сохранить в наши дни. Вскоре за написанными строками стали угадываться лица, стало невозможным не видеть в манифесте точку пересечения интересов его авторов. Эми Айрленд, Хелен Хестер, Патриция Рид, Диан Бауер, Лукка Фрейзер и Катрина Бёрч впервые встретились в Берлине в 2014 году на интенсивном семинаре “Эмансипация как навигация: от пространства причин к пространству свобод”, что был организован философами Арменом Аванесяном, Резой Негарестани и Питером Вульфендейлом, он проходил в берлинском Доме культур мире (Haus der Kulturen der Welt), учреждении, зарекомендовавшем себя как площадка, открытая для теоретических исследований, стремящихся осмыслить современность.

Коллективы определённо интригуеют, нетрудно представить себе статью о Laboria Cuboniks в журнале The New Yorker, где ключ к пониманию текста неизменно искали бы в биографиях его авторов. Можно было бы обыграть черты их характеров, пока не сложился бы — пусть и искажённый — каст из шести ксенофеминисток для ремейка “Аннигиляции” Джеффа Вандермеера: киберведьма, учёная, хакерша, инженерка, художница и социолог. Это было бы бессмысленно, ведь каждая из них воплащает в себе эти ипостаси одновременно. И всё же исследователям ксенофеминизма трудно побороть в себе этот “импульс сталкера”, во многом потому, что смысл каждого постулата манифеста проясняется при знакомстве с индивидуальными работами его автором. Если копнуть глубже, можно даже заподозрить, что название группы — анаграмма имени Николя Бурбаки, коллектива математиков, посвятивших себя строгой абстракции, — было придумано Бёрч, выступающей под псевдонимом Yonda Lemma, это также термин, заимствованный из математики, который описывает вложения локальной категории в множество функций в качестве морфизмов.

Хотя не все участницы Laboria Cuboniks руководили исследовательскими группами на той судьбоносной летней школе, темы, предложенные двумя из них, уже указывали на идеи, ставшие впоследствии ключевыми для манифеста. Фрейзер обозначила свои темы как “универсальность как интерсекциональность” и “интерсекциональность и родовость”, тогда как Хестер предложила темы “феминизм и технологии после [Шуламит] Файрстоун” и “реинжиниринг воплощённости”. Ксенофеминизм задаётся вопросом, как получается, что современный феминизм способен признавать системный характер такой тотальности под названием капитализм, и в то же время отстаивать “локальные, фрагментарные или частичные” решение? Хестер резюмирует проблема, приводя пример анализа, опирающегося на принципы интерсекциональности:

Нэнси Фрейзер также обращалась к этому очевидному “суждению эмансипаторного видения на рубеже веков”, связывая его с “серьёзным сдвигом в феминистском воображаемом” в 1980-х и 1990-х годах — а именно с переходом от попыток переустройства политической экономии (перераспределения) к стремлению трансформировать культуру (признание).

Вместо того чтобы участвовать в игре репрезентаций, ксенофеминизм старается сфокусироваться на овладении материальными инструментами, технологиями, позволяющими переконструировать биологию и общество. Признавая стратегическую ценность идентичностей, он в то же время сохраняет приверженность идее отказа от них в будущем, подобно тому, как змея сбрасывает кожу. Ксено, в конце концов, означает странность, отчуждение, незнакомость. Будет корректно думать о ксенофеминизме как о ксеноморфе. Как инструмент, ксенофеминизм — это способ признать, что мы уже находимся внутри гигантского технологического ускорителя и должны постоянно адаптироваться. Это требует стратегической гибкости: ни одно тело не является священным, и будущее может потребовать от нас биоинженерной трансформации, выходящей за рамки нынешних видовых ограничений. Ведь манифест утверждает, что мы “живём в мире, что кишит технологическим опосредованием, которое вплетает в нашу повседневную жизнь абстракцию, виртуальность и сложность”. Мы уже подключены к планетарной машине, которая непрерывно наращивает скорость, вопрос лишь в том, к каким разъёмам мы подсоединяемся. Если ксенофеминизм это платформа, программа, протокол, инструмент, доступный в различных своих итерациях, то всех их объединяет стремление вписать внешнее внутрь, подорвать то, что кажется естественным, и тем самым обеспечить возможность дальнейшего использования технологий с учётом контекста.

В манифесте концепты природы и отчуждения работают в тандеме, первое подвергается осуждения, а второе одобряется. В двух ранних научных работах, посвящённых анализу этой риторики, сделанных Эммой Уилсон и мной, содержалась серьёзная критика того, как именно использовалось понятие природы. Уилсон показала, что биолог и феминистка-исследовательница технологий Донна Харауэй внесла вклад в преодоление ложной дихотомии технологии и природы, я отметила, что стремление ксенофеминизма преодолеть природу подрывается игнорированием деколониальных и антропологических исследований, а также неосведомлённостью о достижениях в области исследований животных. Из-за этого упущения оклеветанная природа превращается не более чем в соломенное чучела, эстетизированный выбор в пользу машины, а не плоти, который имеет смысл лишь в рамках собственного, ошибочного определения природы как чего-то отдельного от технологий.

Одна из самых смелых пропозиций этой теории, то что “отчуждение есть труд по строительству свободы”, поначалу кажется отсылкой к Марксу, однако, к сожалению, оказывается лишь стилистическим приёмом, интересным способом сказать “примите технологии, отвергните природу (данное)”, нежели попыткой оспорить марксистскую трактовку отчуждения как угнетающий аксиомы капитализма. В ксенофеминизме отчуждение означает выбор в пользу искуственного, “неестественного” и непривычного, а также отказ использовать понятие природы для оправдания сугубо социальных конструктов, таких как “естественная” склонность женщин к материнству или заботе. Такая позиция видимо прямо противоречит ранней экофем догме, что женственность определяется близостью к природе и в силу этого мыслится как нечто отдельное от технологий. В своей предыдущей статья я отмечала, что, следуя этой логике, и ксенофеминизм, и экофеминизм лишь закрепляют дихотомию “природа/технология”, тогда как на самом деле правильнее было бы сказать, что природа в её верном понимании — это технология, а технология в её верном понимании — это природа. Резюмируя сказанное ранее, хотя экофеминизм 1990-х годов действительно повинен в эссенциализме и наивной фетишизации природы, искусственного и технологичного, это мало что меняет. Деколониальный и нью-материалистический подход современного феминистского исследования активно стремится преодолеть эти догмы, зачастую исправляя ошибки раннего экофеминизма и — откровенно говоря — предлагая более тонкий подход к взаимосвязи природы и культуры, чем тот, что представлен в манифесте ксенофеминизма.

С таким специфичным определением отчуждения можно сказать, что принятие отчуждения и искусственности — сквозная тема манифеста, провозглашающего, что “подлинный освободительный потенциал технологий остаётся нереализованным”, что открывает путь к спекулятивному дизайну. Как Сайфер в печально известной сцене со стейком, ксенофеминизм не только решает остаться в матрице, но также хочет быть её архитектором. Для Бёрч и Рид это означает отказ от восприятия человека как некой заурядной, само собой разумеющейся данности. Недавно Бёрч писала о “ксенослушании” и “ксенотемпоральности”, её терминах, которыми она обозначает всё более распространённую идею о том, что антропогенное восприятие времени должно выйти за пределы человеческих перцептивных возможностей и открыться иным масштабам:

Мы хотели бы перекодировать машинные взрывы из будущего, распадающиеся где-то в ином месте. Возможность — научная фантастика — просачивания звука в кожу, жёсткое поглощение, пропитанное ядро, кровотечение из плоти, приправленной пикселями. Навигационные схемы перехватываются ксенотипом… Живое тело грядущего техно-сапиенса никогда не слушает в одиночку. Оно движется на космически низких высотах. И достаточно широко, чтобы пульсировать в цветущих нечеловеческих дронах и выстраивать антитела, смещающиеся в пурпурный спектр, ради трансцендентальной имманентности.

Рид также ценит то, что нам чуждо. Она пишет, “отчуждение — необходимая сила дистанцирования от того, что есть”. Это может указать нам на пока ещё не сформулированные генеалогии ксенофеминизма, например, в работах Венди Чун или Люсиан Паризи. Рид напоминает о наблюдении Чун, согласно которому алгоритмы зачастую строятся на принципах “гомофилии в сетевой архитектуре”, своего рода “автоматизации привычного”, создающей самовоспроизводящиеся “эхо-камеры”, где сам алгоритм исключает возможность контакта с иным. “Ксенофилия”, как поясняет автор, — это концепция инфраструктуры машинного интеллекта, которая, напротив, интегрировала бы в себя иное. В призыве взять “обязательство [как для нас так и] за пределами наших видов” как принцип, который должен служить ориентиром как для автоматизации, так и для спекулятивного проектирования в эпоху изменения климата, Бауэр прямо связывает подобные начинания с идеей справедливости. Фрейзер, работающая над рядом теоретических и практических проектов, видит в ксенофеминизме возрождение киберфеминизма, однако теперь способного не только реагировать на появления искусственного интеллекта или пространств онлайн-коммуникации, но и активно их проектировать, создавая условия для эмансипации. Вступая в критический диалог с работами Файрстоун, Сары Кембер, Элисон Адам и Ника Ланда, Фрейзер трактует ксенофеминизм как проект, продолжающий Просвещение, в рамках которого овладение природой должно привести не только к упразднению пола, но и к “эмансипации интеллекта”.

Хестер и Айрленд наиболее отчётливо подняли проблему ксенофеминизма. Будучи неофициальным представителем исследовательской группы CCRU (Cybernetic Cultures Research Unit), Айрленд также остаётся её самым заметным преемником, делая акцент на преемственности между женственностью и отчуждённой, нечеловеческой виртуальностью. Полезно держать в уме её позицию по этому вопросу при чтении книги Хестер. “Мы привыкли к призывам сопротивляться тотальной интеграции нашего мира в механизмы спектакля, говорит Айрленд в одном из интервью, сбросить состояние отчуждения, унаследованное нами от капитализма, и вернуться к более аутентичным процессам, часто обозначаемые как изначальный человеческий симбиоз с природой”. Она предпочитает связать свою судьбу с ботами, её методология сродни той, что демонстрирует “Тэцуо, железный человек”, экстремальный японский фильм ужасов, где слияние человека и машины происходит буквально: “Я скармливаю себя машинам”. Опираясь на трактовку идей Люс Иригарай через Сэди Плант, Айрленд утверждает наличие оккультных процессов внутри бесформенных, превращённых в товар, нечеловеческих тел женщин. Будущий интеллект явится в облике вещи, говорит она, а вещи способны понимать лишь вещи, превращая женщин в предмет, патриархат делает альянс женщин с машинами легче, вопреки собственным интересам. Эта женственность уже сама по себе является спектаклем или “неестественной” симуляцией, не имеющей первоисточника, в этом преимущество женщины, а не её проклятие: “Поскольку она составляет единое целое [со спектаклем], она остаётся в нём незаметной”. Именно это превращение незаметности в оружие сближает женщин с демонами и машинами, всеми теми, кто исключён из экономики Фаллоса, царящей по ту, сияющую сторону экрана. Как и другие участники коллектива, Айрленд выступает против воспроизводства тождественного, гомеостаз гетеронормативности, и редлагает концепцию “репликанта”: “женщина плюс мужчина производят гомеостаз (равновесие неравенства), тогда как женщина плюс женщина или женщина плюс машина перенастраивают продуктивный импульс”, в конечном счёте выводя его за привычные рамки и превращая в нечто иное, нечто нечеловеческое (inhuman), в глитч на гладкой репродукции тождества. Исходя из тех же предпосылок, автор текста “Gender Acceleration: A Black Paper” n1x, связанный с коллективом, но не входящий в основной состав, утверждает, что между транс-женщинами и машинами существует сродство, оба способствуют буквальному размыванию гендерных идентичностей. Искусственность довольно мощное оружие. Транс-женщины будут рожать ИИ-дочерей.

Учитывая эти созвучные подходы, хотя Хелен Хестер недавно выпустила книгу под названием “Ксенофеминизм”, было бы ошибкой полагать, что она исчерпывает данную тему. Тех, кто интересуется ксенофеминистским взглядом на цифровую экономику, искусственный интеллект, современные войны или изменение климата, может ждать разочарование, несмотря на то, что в манифесте ксенофеминизм характеризуется как “феминизм беспрецедентной изобретательности, масштаба и дальновидности”, книга Хестер всего лишь искусное обновление существующих квир-англофонов и феминистских теорий, которые сосредоточены на бытовых, “малых”, повседневных технологиях и актах заботы, способных со временем трансформировать телесную автономию в масштабные политические изменения. “Повторное использование” для Хестер является ключевой методологией; этот термин описывает не только её подход к технологиям в духе DIY, но и метод работы с уже существующим корпусом феминистских идей. Вряд ли это можно поставить книге в упрёк, ведь она чётко обозначает границы своего предмета и написана с большой тщательностью и интеллектуальной глубиной. Как академическая работа, она также содержит библиографию, демонстрирующую часть ксенофеминистской генеалогии. И хотя она отлично справляется с ролью истории становления движения, в ней не затрагиваются наиболее смелые положения манифеста, те самые, что привлекли максимум внимания и заметно отличались от феминистских теорий, принятых в современной академической среде, в частности, речь идёт о влиянии неорационализма, левого и правого акселерационазмов, а также современных технологий на ксенофеминизм. Вместо этого Хестер использует монографию для наведения мостов между различными существующими направлениями феминизма, актуализируя и переосмысляя известные тезисы о телесной автономии.

В введении Хестер кратко упоминает разнородную генеалогию ксенофеминизма — “киберфеминизм, постгуманизм, акселерационизм, неорационализм, материалистский феминизм и т.д.” — однако её собственный подход имеет особые истоки, обусловленные её экспертизой в области транс, квир и феминистских исследований, а также марксизма (присутствующего в книге имплицитно нежели явно). Этот небольшой томик фокусируется на одной конкретной проблеме: соотношении социального и биологического воспроизводства, по большей части неоплачиваемом труде по производству как биологического вида, так и самой ткани общества, который исторически возложен на женщин. Женщины не отделены от технологий, напротив, они сами зачастую используются в качестве сексуальных и/или репродуктивных технологий. Ксенофеминизм задаёт вопрос, может ли технология взломать сама себя, чтобы начать репродуктировать нечто чужеродное в массовом масштабе? Для Хестер это означает обращение к наследию феминистского постструктурализма, который учит нас, что то, что предстаёт как “естественное”, неотличимо от социальных норм. Подмечу, что Хестер видит в ксенофеминизме и его принятии “искусственного” способ обесценивать претензии транс-исключающих радикальных феминисток, в котором особенно отчётливо прослеживаются всаимосвязи между “природой, “женщинами” и “благом”.

В этом контексте Хестер выделяет три столпа ксенофеминизма: техноматериализм, антинатурализм и гендерный аболиционизм. Книга разделена на три части, каждая из которых посвящена переустройству процессов социального и сексуального воспроизводства. В главе “Что такое ксенофеминизм?” основными собеседницами автора выступают Шуламит Файрстоун и экофеминистки, такие как Вандана Шива и Мария Мис. Здесь Хестер оспаривает нормативное понимание природы и предлагает вместо него синтетическое, или технологизированное, осмысление женственности, которое учитывает интересы как транс-, так и цис-женщин. В главе “Ксенофеминистские образы будущего” ключевыми фигурами для автора становятся Донна Харауэй и квир-теоретик Ли Эдельман, активно обсуждавшие вопросы будущего, не связанного с деторождением. При буквальном прочтении это может быть воспринято как прямой призыв отказаться от рождения детей. Однако при внимательном анализе становится ясно, что Хестер предлагает модель будущего, которая не замыкается в скучном и угнетающем повторении семейной структуры “папа-мама-я”, но при этом остается открытой и дружелюбной по отношению к реальным родителям и детям. Если первые две части напоминают обзор литературы, то глава “Ксенофеминистские технологии” представляет собой подробный разбор кейса Del-Em — инструмента для менструальной экстракции, разработанного американскими феминистками в 1970-х годах. Это медицинское устройство позволяло вывести все менструальные выделения за один раз и одновременно служило средством для проведения раннего аборта. Несмотря на то, что проект просуществовал недолго, Хестер использует его как пример прото-ксенофеминистской технологии. Каждая глава по-своему объявляет войну природе, стратегии, свойственной и самому манифесту. Книга Хестер посвящена главным образом тому, как те или иные явления конструируются как “естественные” или искусственно наделяются видимостью естественности, впрочем, автор рассматривает и будущее, в котором такие биологически обусловленные состояния, как беременность, могли бы подвергаться технологической трансформации. Ранее я уже отмечала, что ксенофеминизм не дает определения природе, а потому лишь воспроизводит модернистский разрыв между природой и технологией. Для Хестер природа — это прежде всего “естественная женственность” или, проще говоря, “нормативность”, то, что воспринимается как “данность” и, следовательно, натурализуется или принимается за нечто естественное. Такой подход не только едва ли можно назвать новаторским, но и довольно запутанным. Под природой здесь понимается культурный конструкт, представление о том, что такое природа, этот вопрос занимал феминизм с момента его становления как академической дисциплины и обсуждался самыми разными авторами, от Джудит Батлер до представителей нового материализма, постгуманизма и таких философов, как Катрин Малабу. Как отмечает сама Хестер, ссылаясь на работы Элизабет Уилсон, сама по себе биология не является ни бинарной, ни нормативной. Напротив, биология, если рассматривать её с научной точки зрения, — это нечто странное и непривычное, не подчиняющееся человеческой гендерной бинарности. С этой позиции ксенофеминизм естественен, а вот патриархат искусственен. То, что лишь кажется естественным, часто меняется со временем, “нормативное” — термин более универсальный, пусть и лишённый того же стилистического и драматического потенциала. Когда Хестер пишет, что “ксенофеминизм нацелен на конструирование чуждого будущего”, она на самом деле имеет в виду противостояние не “естественному”, а “нормативному”, то есть гетеросексуальной социальной матрице. Как бы мы ни симпатизировали ксенофеминистскому проекту, в эпоху антропоцена отождествление природы с нормативным всего лишь слишком смелое допущение. В отличие от нормативного, природа, в том смысле, в каком её изучает наука, не может быть справедливой или несправедливой, ей безразлично, наделяют ли её люди этическими смыслами. Хестер это прекрасно понимает, в одном из недавних эссе она пишет, что “[ксенофеминизм] отдает приоритет синтетическому перед органическим, опосредованному перед непосредственным и технологизированной "природокультуре" перед раздутым представлением о "естественном"”, однако этот тезис не вполне нашёл отражение в самой книге. При всей своей спорности, лозунг “изменения природы” тем не менее объединяет мощные образы и позволяет ксенофеминизму обратиться как к сфере нормативного, так и к некоторым нынешним ограничениям биологии.

Ксенофеминизм — феминизм, разочарованный самой необходимостью своего существования, — стремится к собственной автоматизации, он хочет стать тем механизмом, с помощью которого женщины избавят себя от труда по постоянному воспроизводству феминизма. Я назвала эту рецензию “Автоматизировать матку”, чтобы подчеркнуть стремление Хестер бросить вызов естественным, казалось бы, паттернам социального и сексуального воспроизводства и перестроить структуры женского труда от телесности до быта и рабочих мест. Это название также отсылает к желанию Хестер и коллектива Laboria Cuboniks пресечь в зародыше транс-исключающий феминизм, ничто в женском теле, и особенно в романтизируемом пространстве вынашивания плода, не является настолько священным, чтобы его нельзя было подвергнуть технологической трансформации. Автоматизация тел призвана освободить нас от ограничений и разорвать связь с идеалом женственности, не теряя при этом бдительности в материалистическом анализе того, как разнообразие женских тел порождает различные формы угнетения. В дальнейшем изложении я рассмотрю книгу Хестер, поместив ее в контекст идей, высказанных автором в других публикациях, а также соотнеся ее содержание с положениями “Ксенофеминистского манифеста”.


НИЧЕГО “ЕСТЕСТВЕННОГО”: ЧТО ТАКОЕ КСЕНОФЕМИНИЗМ?

Ничто не должно приниматься как нечто неизменное, постоянное или “данное”... любой, кого сочли “неестественным” с точки зрения господствующих биологических норм, любой, кто столкнулся с несправедливостью, творимой во имя “естественного порядка” поймёт, что ему нам нечего предложить — для квир и трансов, инвалидов, а также тех, кто подвергся дискриминации из-за беременности или обязанностей, связанных с воспитанием детей.
Манифест Ксенофеминизма


“Во имя феминизма "природа" больше не должна служить прибежищем несправедливости или основанием для какого бы то ни было политического обоснования! Если природа несправедлива — измените природу!” Таковы заключительные слова манифеста. Но что здесь подразумевается под природой? Идёт ли речь об изменении природы в смысле свободного доступа к гормональным препаратам или геоинженерии? О разведении животных для трансплантации органов человеку? О сельскохозяйственных культурах Monsanto, промышленном земледелии и изменении климата? О биологии или здоровье? А может быть, о создании камер для эктогенеза, пригодных для всех млекопитающих? Да и как природа вообще может быть справедливой или несправедливой? Разве это не сугубо теологический вопрос? И хотя манифест сулит богатства, с энтузиазмом провозглашая своей целью изучение и преобразование ошеломляюще сложных технологий, Хестер интересует куда более привычная для феминизма тема: “природа” как кодовое обозначение эссенциалистской гендерной идентичности.

Существует два основных подхода к пониманию идентичности: деструктивный и восстановительный. Первый исходит из того, что мы как субъекты должны бороться с идентичностями и осознавать, как они конструируются. Хотя маркеры идентичности могут быть полезны для того, чтобы находить друг друга или даже разрабатывать политические проекты, “[в долгосрочной перспективе] весь спектр этих черт должен быть лишён социального значения, а следовательно и способности служить инструментом дискриминации”. Здесь важно соблюсти баланс, поскольку патриархат также призывает не принимать идентичность в расчёт. Однако патриархальный проект глубоко иррационален и субъективен, единственные гендерные характеристики, которые он стремится упразднить, — это те, что сам же и наделяет статусом “женских”. Когда патриархат призывает к упразднению гендера, он имеет в виду исключение тех, кого воспринимает как женщин или как носителей “женского” начала. Когда же к упразднению гендера призывает данный манифест, речь идёт о подлинно аболиционистском проекте, доведенном до конца, проекте, в котором гендер становится лишённым смысла обозначением, а значит, характеристики, связанные с идентичностью, “перестают быть основанием для дискриминации, как и цвет глаз”, именно так сказано в манифесте.

Хотя Хестер признаёт важность разоблачения гендерно-ориентированных исторических нарративов, в которых женщины “от природы” предрасположены к чему-либо, она отмечает, в тот момент, когда “осознание исторических гендерных ролей перерастает в их явную натурализацию, данный подход утрачивает свою ксенофеминистскую эффективность” и склоняется к политике восстановления или “спасения” идентичности. Такой подход исходит из существования некой “врождённой” идентичности — идеи о том, что в организации гендера есть нечто “естественное”, что было искажено или извращено и, следовательно, подлежит восстановлению. Понять это можно через полемику Хестер с версией экофеминизма, которую отстаивают Вандана Шива и Мария Мис, они критикуют науку, технологии и патриархат как инструменты манипуляции природой или вмешательства в неё и определяют женщин как “хранительниц окружающей среды”, наделенных природной склонностью к заботе, качеством, обусловленным их связью с такими практиками, как забота о семье, натуральное хозяйство и социальное воспроизводство. В манифесте подобные идеи характеризуются весьма резко: “Эссенциалистский натурализм отдаёт теологией — и чем скорее мы его изгоним, тем лучше”. Определять природу как псевдотеологический предел человеческой сущности или возможностей значит по определению занимать консервативную позицию, при которой любое отступление от нарратива о “естественном” должно караться. “Gender Nihilism: An Anti-

Manifesto” Элисон Эскаланте подмечает схожие мотивы искупления, характерные для некоторых направлений транс политики, которые опираются на идею “мы такими родились”:

Современная политика освобождения трансов опирается на представление об идентичности как о чём-то, что несёт в себе искупление. Будь то диагноз врача или психолога, либо личное самоутверждение в форме социального высказывания, мы пришли к убеждению, что у гендера есть некая внутренняя истина, которую нам необходимо постичь.

Это не представляет интереса для ксенофеминизма, который, воспроизводя образ киборга Донны Харауэй, отдаёт предпочтение биосинтетическим, технологически сконструированным телам, такие тела ускользают от “естественных” идентичностей столь же плавно, как зомби уползают прочь и от смерти, и от жизни. Для Харауэй, чье влияние на ксенофеминизм очевидно, “киборг” — это “мир без гендера, а возможно, и мир без генезиса”, лишенный первоначала, которое можно было бы восстановить. Вслед за Джудит Батлер авторы манифеста выступают не только против гендерной бинарности, но и против любых гендерных конструкций, опирающихся на убеждение, будто гендер, с которым мы “родились” (каким бы он ни был), является естественным и что нам нужно лишь вернуть его себе:

Ощущение изменчивости и искусственности мира, по-видимому, исчезло из современной квир и феминистской политики, уступив место плюралистичной, но статичной совокупности гендерных идентичностей, в чьём тусклом свете упорно восстанавливается отождествление блага с естественным.

На контрасте с настолько искупительной политикой, в интервью Фрейзер описывает транс-искусственность как ксенофеминизм:

Например, нет ничего удивительного в том, что наблюдается непропорционально большое пересечение между компьютерными хакерами и транс-людьми. Вряд ли вы станете пытаться взломать собственную эндокринную систему и радикально перестроить себя как социального и телесного субъекта, если в вас нет хотя бы капли неугомонного радикализма. Неудивительно и то, что этот же склад ума в конечном счете может привести вас к реверс-инжинирингу программного обеспечения и поиску эксплоитов.

Признавая, как идентичность используется для подкрепления угнетения в настоящем, ксенофеминизм также стремится к постоянному конструированию “искусственных” идентичностей. Это может означать отказ от того, что сегодня превозносится как “естественное”, или от идеи, будто наши “природные” тела священны и не подлежат модификации методами биохакинга или гормональной терапии. В своей монографии Хестер также выступает против представления о том, что любой человек, будь то цис или трансперсона, должен искать истину о своей сущности в “Матушке-природе” или в выпадающем меню Facebook, предлагающем 72 варианта гендера. Она оспаривает все так называемые “изначальные” истины, которые якобы нас определяют. Так, знаменитая фраза Леди Гаги “born this way” (“рождена такой”), о которой с иронией говорится в манифесте, — это, возможно, и желанная смена тональности, но она по-прежнему утверждает лишь своего рода теологический натурализм. Фраза “И сотворил Бог мужчину и женщину” не становится лучше от того, что к ней добавляют “и семьдесят две категории людей, не вписывающихся в гендерные нормы”. Схожий довод приводит Андреа Лонг Чу, задаваясь вопросом, нельзя ли взглянуть на трансгендерный переход “в эстетическом ключе — так, словно транс-женщины решают совершить переход не ради "подтверждения" некой врожденной гендерной идентичности, а потому, что быть мужчиной — это глупо и скучно”? Желание — это синтетическая величина, это искусственный конструкт, способный перевесить мнимую истину, дарованную Богом или Леди Гагой. Мы предпочли бы быть инженерами, а не богинями.

Помимо того, что идея о необходимости стремиться к обретению идентичности (а не уходить от неё) представляет собой неудачную вариацию на богословские темы, она может помешать увидеть, что гендер неразрывно связан с экономикой, а не с нашими телами. Размышления о взаимосвязи идентичностей и экономики могли бы усилить аргументацию Хестер. В сфере потребления гендерная идентичность — это не просто синие костюмчики для мальчиков и розовые платья для девочек. Речь идет не только о мальчиках и девочках. “Имя нам — легион, ибо нас много”, если воспользоваться цитатой из часто упоминаемого Евангелия от Марка. Как пишет Малкольм Харрис, капитал не просто “удваивает ставки”, а размножается и “расщепляется”, это не бюрократическая косность, а постоянно множащаяся, текучая сеть проницаемых властных отношений, которые в процессе эксплуатации порождают целые созвездия идентичностей. Как добавила бы “гендерная нигилистка”, понимание того, что за идентичностью не стоит никакой трансцендентной истины, одновременно раскрывает механизм формирования идентичности под воздействием властных отношений: “Гендер, раса, сексуальность и любые другие нормативные категории не отсылают к какой-либо истине о теле или душе субъекта. Эти категории конструируют самого субъекта и его "Я"”. Джони Питт и Софи Монк демонстрируют, что квирность — это не идентичность, а отношение, определяемое экономической маргинализацией:

[Мы] понимаем квирность не просто как нечто сопутствующее прекаризации, а как саму прекаризацию… Сокращение социальных выплат не только обрекает на нужду, но и выполняет дисциплинарную функцию: превращает потребности квир-сообщества в совокупность разрозненных частных случаев, исключая тем самым возможность коллективной организации и солидарности. Поскольку квир-пролетарий вынужден в индивидуальном порядке обосновывать свою зависимость от системы социальной поддержки, это усугубляет нестабильность доступа к такой помощи и лишает возможности получить подлинную поддержку… Вспомните также о квир-сиротах, изгнанных из семьи. Если у родителей имеются активы, ребёнок не может претендовать на жилищное пособие, пока не пройдёт через долгий и мучительный процесс документального подтверждения того, что он действительно разорвал отношения с семьёй.

Ксенофеминизму пошло бы на пользу осмысление того, как капитал конструирует “квирность” (queerness) в качестве идентичности, сопряженной с экономической прекарностью, и как капитализм выступает разновидностью магического мышления или колдовства, одной рукой создавая то, что другой рукой он описывает. Восприятие идентичности не как инструмента, а как истины — это не революционный жест, а вода на мельницу неолиберального капитализма. По мере исчезновения среднего класса, когда всё больше людей скатываются в нищету, работая сверхурочно и лишаясь доступа к базовым социальным благам, а пролетариат превращается в “прекариат”, выживающий от одного краткосрочного контракта до другого, капитализм порождает и превращает в товар псевдоразличия, представленные в семидесяти двух оттенках. При этом он осуществляет унификацию через различия, коммерческие идентичности выстраиваются столь специфическим и статичным образом, что это гарантирует размножение обособленных “пузырей”, обеспечивающих вполне конкретные результаты в сфере рекламы. На психологическом или организационном уровне это трансформируется в обещание, если мы достаточно тщательно определим критерии поиска, то в итоге окажемся не среди чужаков, а в кругу друзей, похожих на нас самих. С этой точки зрения тот факт, что ксенофеминизм приветствует чужака, неведомое, “всех наших инородных сородичей” (как сказано в манифесте), представляется весьма многообещающим. Эту ситуацию случайности и несовместимости следует превратить в оружие и игровую механику, а не отвергать ради “воспроизводства того же самого”.

Выступая против застоя, порождаемого однообразием, монография Хестер не ограничивается пересмотром того, как формируется личная идентичность. Вслед за феминистской критикой нормативности она ставит под сомнение уклад домашнего хозяйства и модель нуклеарной семьи:

От улицы к дому, домашнее пространство тоже не должно ускользнуть из наших цепких рук. Домашнее пространство настолько глубоко укоренилось, что его стали считать чем-то незыблемым, а сам дом как норму отождествлять с домом как фактом, как неизменной данностью. На нашем горизонте нет места удушающему “домашнему реализму”.


Успех идеи частного дома для одной семьи поистине поразителен, если принять во внимание присущие ей многочисленные недостатки, такой дом зачастую изолирован, требует больших трудозатрат и неэффективен с точки зрения энергопотребления, кроме того, в нём неизбежно возникают напряженность, межличностная вражда и дисбаланс власти, проблемы, которые зачастую особенно остро ощущает квир-молодёжь.

Хестер настаивает на необходимости переосмыслить понятие дома, поскольку многих людей уже вынуждают покинуть его. Так, в отчёте организации Albert Kennedy Trust за 2015 год говорится, что почти 70% британских ЛГБТ-подростков и молодых людей сталкивались с жестоким обращением со стороны собственных семей. Оказавшись за бортом семейной структуры, они составляют 24% от общего числа бездомной молодежи. Как можно настаивать на воспроизводстве модели дома, если она столь часто становится пространством насилия и эксплуатации для женщин, транс и квир-людей, вынужденных подстраиваться под структуру, использующую их как “пушечное мясо” для собственного самовоспроизводства? Патриархат стремится к непрерывному воспроизводству дома, превращению “мамочек” в жён, тиражированию образов безмятежного и беззаботного детства, неразрывно связанных с тем самым неравным распределением труда, которое эти образы и обеспечивает. Ностальгия по “старым добрым временам” наполняет сердца тех, кто пользовался плодами репродуктивного труда, но при этом оставался слеп к механизмам его осуществления.

Семья может обрекать на пассивность и изоляцию — от женщин ожидают, что они будут без остатка посвящать себя детям, вкладывая в них все свои нравственные устремления и выполняя неоплачиваемый труд, и при этом самоустраняться из общественной жизни. Сама по себе способность стать матерью делает женщину своего рода эталоном добродетельной самоотдачи, однако ей редко позволяют участвовать в политической жизни именно в этой роли. Манифест призывает создавать альтернативные семьи и дома, не скованные бесконечным воспроизводством этого состояния паралича:

Мы прекрасно понимаем, что переосмысление структуры семьи и уклада домашней жизни сегодня возможно лишь ценой либо ухода из экономической сферы (путь коммуны), либо принятия на себя многократно возросшего бремени этой сферы (удел родителя-одиночки). Если мы хотим преодолеть инерцию, поддерживающую существование отжившей свой век модели нуклеарной семьи, модели, которая упорно изолирует женщин от общественной жизни, а мужчин от участия в жизни собственных детей, одновременно наказывая тех, кто отступает от этого стандарта, нам необходимо коренным образом изменить материальную инфраструктуру и разорвать экономические циклы, закрепляющие этот порядок вещей.

Для Хестер это означает улучшение общественной инфраструктуры и “новый акцент на общественных ресурсах, коллективном жилье и практиках совместной заботы, [что] могло бы открыть реальные возможности для перестройки процессов социального воспроизводства”. Хотя на первый взгляд эти идеи кажутся вполне безобидными, ксенофеминизму следует с осторожностью относиться к тому, как идея “коммуны”, популярная на Западе ещё с 1960-х годов, сегодня переосмысляется и используется в интересах неолиберальных рабочих пространств. Так, в статье “Прометеевские труды” (Promethean Labors) Хестер одобрительно отзывается о прежних феминистских попытках организации совместного быта, однако они подозрительно напоминают кампус Facebook 2.0.:

Эти феминистки разработали различные подходы к переосмыслению быта, например: жилые кварталы с центрами совместного ведения хозяйства и домами без кухонь, апарт-отели с общими столовыми и помещениями для совместного ухода за детьми, а также жилые комплексы с внутренними дворами, где располагались общая прачечная, гостиная и библиотека (а также зоны для приготовления пищи).

Основной довод заключается в том, что “искусственный” — то есть не опирающийся на нормативные установки — подход к вопросам идентичности и семьи теоретически может быть масштабирован до уровня политического сообщества, однако вопрос о том, как именно этого достичь, остается открытым. Вопреки свойственному манифесту стремлению мыслить глобально, Хестер предлагает ограничиваться малыми действиями и локальными вмешательствами, не объясняя, каким образом они могут масштабироваться или конкурировать с неолиберальными моделями “сообществ”. Как может произойти подобный переход без участия крупного субъекта (например, государства) и без поддержки со стороны наднациональных корпоративных инфраструктур? При отсутствии таких разъяснений ксенофеминизм автора фактически опирается на стандартные модели государственного социализма, это не удовлетворяет запросу на системную технополитическую сложность, сформированному манифестом, и отталкивает значительную часть регионов мира, уже столкнувшихся с крахом подобной модели.


ЗА ПРЕДЕЛАМИ ПОЛА-СЕКСА: КСЕНОФЕМИНИСТСКОЕ БУДУЩЕЕ

Больше никакого бессмысленного повторения на беговой дорожке капитала, никакого подчинения изнурительному труду, будь то труд производительный или репродуктивный, никакой овеществленности наличного, выдаваемой за критику. Наше будущее требует деокаменения.
Манифест ксенофеминизма

Идея использования технологического прогресса для переустройства процессов репродукции пользуется популярностью в современной художественной литературе, затрагивающей футуристические и концептуальные темы. В романе Луизы Эрдрич “Будущий дом живого Бога” (Future Home of the Living God) эволюция поворачивает вспять, и женщины рожают существ, относящихся к древним, архаичным видам. В произведении “XX” лесбийская пара прибегает к технологии переноса генетического материала из одной яйцеклетки в другую, что позволяет им зачать ребёнка без участия сперматозоида. “Рассказ служанки” — произведение, по которому был снят популярный сериал, привлекает внимание своей антиутопической картиной репродуктивных отношений. Тема репродуктивного труда занимает центральное место и в книге Хестер. Речь идёт как о социальном, так и о биологическом (сексуальном) воспроизводстве. Как отмечает Сильвия Федеричи, с утверждением капитализма бо́льшая часть репродуктивного труда переместилась в сферу домашнего быта, здесь женщины обеспечивали воспроизводство социальной ткани, рожая будущую рабочую силу, ведя хозяйство и поддерживая семейные узы. Представляя этот неоплачиваемый труд как нечто естественное и эксплуатируя его, капитализм переложил львиную долю задач по собственному воспроизводству на плечи женщин, которых считали “от природы” предрасположенными к такой деятельности. Несмотря на пренебрежительное отношение общества к подобным занятиям, именно они служат тем необходимым социальным связующим звеном, которое обеспечивает бесперебойное воспроизводство как сферы труда, так и института семьи, а секретарская, административная, эмоциональная и сексуальная работа женщин выступает в роли невидимого фундамента этих процессов.

Хотя в монографии этот вопрос не затрагивается, в своих опубликованных эссе Хестер уделяет внимание будущему сферы труда в контексте так называемой “феминизации” труда, процесса, при котором труд “натурализуется” (уподобляется естественному, природному состоянию) настолько, что значительная его часть становится неоплачиваемой. Здесь стоит напомнить, для Маркса капитализм как историческая стадия, сменившая феодализм, характеризуется отчуждением работников от результатов их собственного труда. По сути, капиталистическая эксплуатация означает, что всё более узкая группа людей извлекает выгоду из растущей производительности населения. И действительно, неравенство усиливается по мере роста производства, а не вопреки ему. В отличие от денег, количество которых при использовании уменьшается, капитал порождает капитал, что позволяет сокращаться числу его владельцев, а разрыву в уровне благосостояния со временем увеличиваться. Именно поэтому Маркс утверждает, что богатство измеряется “свободным временем” (disposable time), которое приумножает собственный избыток и становится подлинно свободным. Поскольку свободное время служит мерилом богатства, а разрыв в благосостоянии растет, у всех, кроме состоятельных людей, остается всё меньше свободного времени. Иэн Богост, представитель объектно-ориентированной онтологии, который, по сути, повторяет идеи Маркса, не ссылаясь на него, называет это явление “гиперзанятостью” (hyperemployment), определяя его как рост временных затрат на поддержание нашей социальной, личной и профессиональной жизни:

Оплата здесь практически не имеет значения, поскольку подлинная цена “гиперзанятости” — это время. Мы занимаемся всеми теми [административными] задачами, которые не выполняют другие, вместо того чтобы делать то, в чём мы компетентны.

Участвуя в масштабном заговоре, который раз за разом вынуждает меня ссылаться на мужчин, чтобы продемонстрировать их некомпетентность в вопросах обзора литературы, Богост с радостью игнорирует корпус работ по этой самой теме, создаваемый как минимум со времен знакового проекта 1970-х годов “Зарплата за домашний труд”. Это движение, оказавшее заметное влияние на Хестер, зародилось в Италии и было сосредоточено на том, как капитал эксплуатирует неоплачиваемый репродуктивный труд женщин. Быть женщиной — это своего рода “гиперзанятость” в её первозданном виде, здесь личный, административный и эмоциональный труд, как оплачиваемый, так и неоплачиваемый столь же необходим, сколь и не замечаем, воспринимается как нечто само собой разумеющееся и даже высмеивается. Женщины настолько искусно справляются с этой работой, что сама она стала невидимой.

Здесь стоит упомянуть о компетенции Хестер в области исследований труда, теме, которая не рассматривается в самой книге, но служит важным дополнением к выдвигаемым ею аргументам. В работе “Technically Female: Women, Machines, and Hyperemployment” Хестер в ходе дискуссии с Ниной Пауэр отмечает, что автоматизация уже давно вытесняет виды деятельности, маркированные как “женские”. Пауэр описывает, как по мере того, как в общественном пространстве, в интерактивной анимационной порнографии, на автоматических кассах, в приложениях, в системах городского транспорта, всё чаще звучат лишенные телесного воплощения женские голоса, интересы реальных женщин всё меньше учитываются в публичной сфере. Хестер резюмирует: “Женские голоса исторически использовались для отдачи команд... именно потому, что самих женщин не было рядом [в публичных пространствах], чтобы их можно было услышать”, — что делало этот звук отчетливым в среде, где доминировали мужчины. При этом работа начинает цениться лишь в тот момент, когда её выполняют машины, а не женщины. Любой труд, ассоциирующийся с женщинами, либо остается незамеченным, либо высмеивается, но обретает ценность, как только ту же самую работу начинает выполнять машина или приложение:

По мере того как труд, традиционно считающийся “женским”, становится технологизированным, он может утратить свой низкий культурный статус и, как следствие, стать более привлекательным для самых разных категорий работников. Иными словами, люди, обладающие свободой выбора и культурным капиталом, могут охотнее браться за такую ​​работу, если она ассоциируется с высоко ценимыми в культуре [техническими] объектами, а не с социально стигматизированными [женскими] субъектами.

Такая динамика, при которой самая необходимая работа клеймится как наиболее низменная, затрагивает женщин не только в публичном рабочем пространстве, но и в их “втором офисе” — дома. Вынашивание плода и последующее воспитание ребёнка столь же необходимы для выживания вида, сколь пренебрежительно к ним относятся. Означает ли это, что, пока женщины рожают детей, “гетеронормативный механизм продолжает работать”? Во второй главе книги Хестер размышляет над этим вопросом, критически анализируя позицию квир-фаталистического отказа, сформулированную Ли Эдельманом. Неслучайно любой популярный антиутопический фильм завершается восстановлением нуклеарной семьи, словно бы сама мысль об экологической катастрофе призвана пробудить либидо и заставить людей заводить больше детей ради выживания вида. Этот нарратив одновременно лишает “бесплодные” квир-жизни ценности с точки зрения воспроизводства или поддержания существования, что побуждает Эдельмана воскликнуть: “Нахуй общественный порядок и Ребёнка, именем которого нас всех терроризируют... к хуям всю сеть Символических отношений и будущее, служащее для них опорой”. Разделяя отказ Эдельмана от насилия, присущего гетеросексуальной ориентации на будущее, Хестер стремится не только к созданию новых форм семьи, но и к обеспечению репродуктивной справедливости для уже существующих матерей и детей. Это подразумевает заботу о тех, кто занят репродуктивным трудом, и гарантии того, что они дышат чистым воздухом, что их дети (если они хотят их иметь) обеспечены медицинской помощью и жильём, а также качественной едой и водой, и что сексуальные домогательства и домашнее насилие искоренены. Именно поэтому поддержание условий, пригодных для жизни, становится для Хестер ксенофеминистской задачей. Она справедливо отмечает, что экологические активисты слишком часто уподобляются параноидальным стражам “естественного порядка”, требуя консервации тел людей и животных в их нынешнем состоянии, вместо того чтобы способствовать их коэволюции и адаптации к все более “искусственной” среде. (Вспомним знаменитую истерику Алекса Джонса о том, как лягушки становятся геями из-за химикатов).

Хестер предостерегает от отождествления выживания вида с принудительной гетеросексуальностью и с образом Ребёнка — единственной фигурой, побуждающей к действиям по защите окружающей среды, но при этом исключающей всех, кто не разделяет этот догмат. В этом отношении книге пошло бы на пользу обращение к современному экофеминизму, а не к тому, что существовал три десятилетия назад! Например, сопоставляя работы Ребекки Шелдон и Донны Харауэй, Софи Льюис пишет, что “обществу нужен символ Ребёнка... оно предпочитает "меланхолическое предвкушение будущей утраты" сложной ответственности, сопряженной с конкретным опытом "совместной жизни и смерти на поврежденной Земле"”. (Та же ошибка повторяется и в отношении других животных, люди могут проливать слёзы при мысли о возможной утрате вида в будущем, но при этом отказываются брать на себя ответственность за миллиарды детенышей животных, живущих в условиях чудовищных мучений на промышленных фермах). Образ Ребёнка, кажущийся нейтральным, не является союзником ни для квир-людей, ни для реальных детей. Хестер критикует восхваление “обеспеченных белых "мамочек"”, марширующих на “зелёных” акциях с плакатами, на которых изображены лица младенцев и звучат требования лучшего будущего, в то время как “матери-подростки, чернокожие и латиноамериканские родители, транс и гендерквир-персоны, иммигранты, беженцы и получатели социальных пособий” редко воспринимаются как то “будущее”, ради которого стоит бороться. Действительно, как отмечает Хестер, именно цветное население, коренные народы и мигранты на протяжении долгого времени страдали от медицинского расизма, евгеники и принудительной стерилизации, их принуждали отдавать детей “ради их же блага” — ярчайшим примером тому служит история “украденных поколений” в Австралии или ситуация, сохраняющаяся по сей день, когда коренных жительниц Канады вынуждают дать согласие на стерилизацию сразу после родов, если они хотят оставить себе новорожденных детей. Именно так Хестер интерпретирует призыв Харауэй: “Создавайте родственные связи, а не детей!” как призыв к “постгендерной генной инженерии с участием множества родителей”, при которой тела и семьи “открыты иному”, а репродуктивное будущее означает нечто большее, чем просто пополнение государством своих рядов путём тиражирования нуклеарной семьи.

Это позор, что Хестер не обращается к деколониальной теории, которая указывает на недостатки экофеминизма еще с 1990-х годов. Как и авторы манифеста, Хестер изображает экофеминизм наивным, романтизированным или эссенциалистским течением. Хотя такой подход может служить полезным контрастом, на фоне которого формируется ксенофеминистское воспевание искусственности, он рискует свести экофеминизм исключительно к его западному образу в духе движения “Нью-эйдж”, игнорируя политически осознанные и глубокие концепции экофеминизма, представленные в работах исследователей из числа коренных народов. Например, Лора Э. Дональдсон критикует широко известную книгу Клариссы Эстес “Бегущая с волками” (сочетающую юнгианский подход с мотивами культуры коренных народов) за перенос коллективной политической повестки коренных народов в плоскость личностного роста состоятельных западных женщин. Действительно, мейнстримный экофеминистский дискурс часто скатывается к эстетике низкопробной литературы по саморазвитию, где эссенциализированная природа рассматривается как ресурс для личностного роста женщин, утративших связь со своими “корнями”. Деколониальная теория указывает на то, что эти проблемы сохраняются и по сей день, а лежащая в основе экологического кризиса колониальная логика по-прежнему игнорируется, эти исследования составляют непризнанную генеалогию аргументации Хестер. Курс на воспевание “искусственности” и отказ от “природы” может обесценить труд тех, кто на протяжении последних десятилетий занимался деконструкцией понятия природы, зачастую работая в условиях имперского или колониального контекста. Более того, хотя ксенофеминизм позиционирует себя как феминизм глобального масштаба и действительно стремится переосмыслить не только индивидуальное отношение к собственному телу, но и, казалось бы, незыблемые социальные структуры, он пока не обращается к фундаментальному вопросу будущего, то есть к экологическому кризису. Учитывая нынешнее определение природы как всего лишь “нормативного”, этот подход, по-видимому, не лучшим образом приспособлен для решения данной задачи, на что я уже указывала в своей предыдущей статье, посвященной ксенофеминизму. Несмотря на заявленное намерение бросить вызов “данности”, ксенофеминизм Хестер предполагает существование домохозяйств, состоящих из представителей лишь одного вида, и пространств, предназначенных преимущественно для людей, при этом он пока никак не осмысляет будущие межвидовые или же “ачеловеческие”/”асоциальные” пространства.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ: КСЕНОФЕМИНИСТСКИЕ ТЕХНОЛОГИИ

Почему предпринимается так мало явных, организованных усилий по переориентации технологий на достижение прогрессивных целей в сфере гендерной политики? XF [ксенофеминизм] стремится к стратегическому использованию существующих технологий для переустройства мира.
Манифест ксенофеминизма

Ксенофеминизм всерьёз воспринимает позитивную оценку технологического отчуждения, свойственную киберфеминизму, он приходит в движение вместе с машинами — и благодаря им, — отвергает идею изначальной подлинности и порой стремится слиться с матрицей.
Edia Connole Interviews Amy Ireland

Разумеется, Хестер также обращается к ключевому аспекту репродуктивного труда женщин: беременности и воспитанию детей. Процесс развития человеческого существа внутри собственного тела, порождающий чувство внутренней отстраненности, не должен оставаться без внимания тех, кого интересует политика инаковости и отчуждения, книге Мэгги Нельсон “Аргонавты” удаётся передать этот опыт превращения в “иного” и одновременно разорвать, казалось бы, незыблемую связь между беременностью и гетеронормативной семьёй. Сама Хестер в одном из интервью говорит: “Младенец — это совершенное химическое оружие. Он заставляет тебя испытывать чувства, которых, возможно, не хочется испытывать. Очень странно оказаться на принимающей стороне этого воздействия”. Несмотря на то, что беременность опыт непривычный и способный трансформировать структуру семьи, нам часто приходится слышать обратное утверждение, будто материнство или желание стать матерью — это нечто максимально “естественное”, из чего неизбежно вытекает гетеронормативная модель семьи. Шива и Мис воспевают готовность подчиниться этой дикой, неуправляемой жизненной силе и отказ от репродуктивных технологий, и именно здесь у Хестер возникает несогласие с ними:

[Для Шивы и Мис] репродуктивные технологии предлагают своего рода “расколдовывающее” отчуждение, возникающее вследствие передачи эпистемического авторитета медицинским экспертам, тогда как природа предлагает — по какой-то причине куда более предпочтительное — “очаровывающее” отчуждение, возникающее в результате подчинения тела, в котором развивается плод, силам, неподвластным самому этому телу.

Принимая “расколдованные” (лишенные мистического ореола) методы контрацепции как способ противостоять естественной случайности зачатия, Хестер критикует отождествление беременности с опытом всех женщин, ведь это понятие слишком широко, чтобы охватить конкретную группу фертильных цис-женщин. Разумеется, в условиях патриархата беременность была и остается инструментом угнетения цис-женщин, поскольку ценность женщины исторически связывалась с её способностью производить потомство и обеспечивать продолжение рода — факт, увековеченный в сохраняющейся традиции давать детям имя отца, хотя именно мать почти всегда несёт на себе все последствия вынашивания и воспитания детей. Здесь ксенофеминизм отходит от характерного для постструктурализма акцента на дискурсе, перекликаясь с возвращением к материальной реальности в трудах таких исследователей, как Катерина Колозова, её работы знаменуют собой феминистский возврат к таким категориям, как “реальное”, “материальное” или “телесное”, существующим независимо от культурного дискурса. Хотя Хестер признаёт, что на данный момент беременность может служить биологическим различием между различными группами женщин, ксенофеминизм “оспаривает неизменность этого различия”. На самом деле мы уже используем технологии для изменения этой ситуации, прежде всего, методы экстракорпорального оплодотворения (ЭКО). Нет никаких причин, по которым в будущем мы не могли бы задействовать технологии для реализации “ксенобеременности”, будь то посредством эктогенеза или с помощью пока еще не открытых форм суррогатного материнства.

Это позволяет выйти в своих размышлениях далеко за рамки аргументов самой Хестер. Если бы люди могли модифицировать свои тела или технологически делегировать процесс деторождения, понятие “женственности” могло бы утратить своё значение как сексуальная идентичность и превратиться в универсальную технологию, позволяющую виду воспроизводить себя посредством контролируемых искусственных процессов. Даже если исходить из идеи, что материнство делает женщин более рациональными (ведь им приходится решать, какие гены стоит передавать потомству и какие условия наиболее благоприятны для его появления), это лишь служит дополнительным доводом в пользу того, чтобы сделать беременность общедоступной технологией. Однако, встав на этот путь, ксенофеминизм должен помнить о том, что репродуктивный труд — от уборки до воспитания детей — уже давно перекладывается состоятельными женщинами на плечи бедных женщин, зачастую цветных или выходцев из развивающихся регионов, таких как Восточная Европа. В рамках этого мрачного “решения” патриархат автоматизирует собственное воспроизводство, а единственным способом для женщин сократить объем своего репродуктивного труда становится перекладывание его на других женщин. Нам еще только предстоит разработать технологии, которые бросили бы вызов этому застою, а не просто воспроизводили существующее неравенство.

Удивительно, но вместо того чтобы чертить схемы современных ксенотехнологий, Хестер завершает книгу обширной главой-кейсом, посвященной одному-единственному объекту — “устройству для менструальной экстракции Del-Em, разработанному американскими феминистками в 1970-х годах”. Неудивительно, что этот бытовой прибор, появившийся на пике движения женской взаимопомощи и солидарности, занимает центральное место в книге, во многом опирающейся на теоретическое наследие феминизма второй волны. Детальный анализ, в котором важна каждая подробность, затрудняет краткое изложение содержания главы, но наглядно демонстрирует, как ксенофеминистские идеи Хестер работают на практике. Будучи инструментом самостоятельной заботы о здоровье (в духе DIY), Del-Em обладает потенциалом для широкого применения (ведь менструация свойственна многим женщинам независимо от их геополитического положения), позволяет обходить “привратников” системы и функционирует внутри сети коллективной поддержки. Учитывая снисходительное отношение и отвержение, с которыми женщины исторически сталкивались — и продолжают сталкиваться — со стороны медицинской системы, этот пример оказывается весьма уместным, он связывает рассматриваемое устройство с практиками повитух, критикует расистское прошлое генеалогических исследований, затрагивает темы гормонального биохакинга, создания сообществами руководств по самопомощи для цис и транс-женщин, а также проекты вроде “Национального проекта здоровья чернокожих женщин” и инициативы в области здравоохранения коренных американцев, одновременно с этим автор возвращает понятие заботы о себе из рук YouTube-инфлюенсеров и обосновывает необходимость феминистского интернационала, выходящего за рамки Запада. В своем анализе Хестер демонстрирует собственное понимание “интерсекционального универсализма” ксенофеминизма, сближая его с концепцией “протокольного феминизма” Мишель Мёрфи — “формой феминизма, нацеленной на переработку и распространение техносициальных практик, посредством которых может осуществляться забота о телесном существе и его изучение”. Это аргумент в пользу адаптивности: чтобы протокол работал, он должен быть одновременно чувствительным к контексту и транслокальным, иными словами, интерсекциональным. Описывая подобные повседневные акты биохакинга, Хестер обращается к наследию киберфеминизма, утверждая, что интернет способен способствовать развитию “низового движения, в центре которого — обретение необходимых средств и навыков через обмен знаниями”.

С одной стороны, внимательное отношение Хестер к предшествующим феминистским и квир-исследованиям вызывает восхищение, а её тщательный, инклюзивный стиль письма служит образцом. Она обновляет и делает вновь актуальными различные феминистские теории последних десятилетий, преподавая нам урок того, как следует критически переосмыслять проблемное наследие. В этом смысле работа словно отказывается от свойственной манифестам бравады, ведь их эстетика неизбежно провокационна, а тезисы преподносятся как нечто совершенно новое, лишённое истоков. Хестер, будучи ученым, спешит исправить это представление, показывая, что ксенофеминизм на самом деле прекрасно осознает свою связь с уже существующими феминистскими наработками. С другой стороны, манифест — как и любой манифест — обещает нечто новое или, по крайней мере, то, что может обосновать его неотложность. Бесспорно, проблемы повседневного социального и телесного угнетения женщин, которым уделяет внимание Хестер, актуальны как никогда. И всё же в манифесте содержится обещание, намёк на нечто неприемлемое, на биоиндустриальные формы, зарождающиеся где-то в темноте, где действия утрачивают связность и причинно-следственные связи, — на мир без нас. Пока это остается лишь обещанием, шёпотом с той стороны, тревожным сигналом о том, что нам нужно нечто иное, или же предчувствием вызова невиданного масштаба, гудящего где-то рядом с нашими цифровыми осями, пронизывающего наши машины, растения, тела и нас самих. Монография Хестер закладывает необходимый фундамент ксенофеминизма, предлагая взвешенную и реалистичную оценку того, как каждое феминистское течение обязано помнить о своих корнях. Подобная генеалогическая работа — первый шаг любой феминистской практики. Но из будущего надвигается нечто иное, возможно, даже кризис, который с легкостью пробивает бреши в самой ткани наших смыслов, действий и представлений о времени. Вымирание, автоматизация и коварные автономные интеллекты, которые нам ещё только предстоит обнаружить, уже опутывают наши тела, семьи, государства и планеты. Обещанное ксенофеминистское видение, отличающееся “беспрецедентным коварством” и грандиозным масштабом, в монографии так и не представлено — оно ещё впереди.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

БОГНА М. КОНИОР — преподаватель в области новых медиа и цифровой культуры в Амстердамском университете, научный сотрудник Международного исследовательского института культурных техник и медиафилософии при Университете Баухаус в Веймаре, редактор рубрики “Медиа и технологии” в издании Hong Kong Review of Books, а также редактор журнала Oraxiom: A Journal of Non-Philosophy. В 2016 году она была приглашенным исследователем (направление “Медиа и культура”) в Центре гуманитарных исследований ICON при Утрехтском университете. Она активно публикуется как в академических, так и в популярных изданиях, освещая такие темы, как медиа, изменение климата, технофеминизм, современная континентальная философия и культура эпохи постглобалистского коллапса. Её недавние работы вышли в журналах Transformations: Journal of Media and Culture и Identities: Journal for Politics, Gender and Culture. Она сотрудничала с международными кинофестивалями, в том числе с фестивалем “Пять вкусов” (Five Flavours Film Festival) в Варшаве и фестивалем поэтического кино ReVersed в Амстердаме. Богна имеет степень бакалавра в области киноведения (теория и практика), степень магистра исследований (RMa) в области медиаисследований и докторскую степень (PhD) в области культурного анализа, ранее она преподавала дисциплины, связанные с медиа и культурой, в Университете Линнань и Гонконгском баптистском университете.

***