Дисклеймер*: феноменология здесь используется как возможность развернуть антифилософский или строго гностический метод теории, который я называю теоризмом; то есть, как возможность создать бунт, который не будет кажущимся. Бунт против чего? Против того, что наиболее глубоко определило человека и приковало его к миру: то есть, к культуре, понимаемой как мир мысли, мир религии или, ещё лучше, как мир практики, преходящим достижением которого, ныне очевидным, является феноменология в её врождённом спиритуализме.
1. Анти-феноменологическое поле конституируется проблемой (а не вопросом), которая навязывает мышлению аксиому (а не предписание или требование): что Ангел приходит. Или, точнее, что Ангел приходит (в теорию), а не возвращается (в культуру; то есть в горизонт – дискурсивный или недискурсивный – мира, практики).
1.1. Проблема, определяющая анти-феноменологическое поле, имеет гностический характер: то есть оно касается ненависти к Миру и его господству (физическому, метафизическому или феноменологическому), причем первое (и второе) можно и должно рассматривать в двух смыслах формулы.
1.2. Когда речь идет о проблеме, а не о вопросе, сущностная цикличность мира мысли оказывается повернутой, то есть отвлеченной от своих вечных и дес(п)екуляризованных [dés(p)écularisée] кругов.
1.2.1. Повернуть феноменологию — или, скорее, мышление (логос-мир) в его связанной феноменологической ипостаси — значит перестать вращаться вместе с ней, перестать забавляться в её круговой игре, которая — превосходя (аутотетическую) критику (тетику) — увековечивает себя во вращении без конца (Я хотел бы сказать без другого конца, но у меня нет термина): это значит порвать без возвращения (что не означает навсегда) с достаточной с(п)екулярностью, которая является корнем господства.
1.2.2. Для этого требуется прямой курс (не ортодоксальный, а интегрированный и, следовательно, еретический или разделённый-разделяющий) [separated-separating] и передовое [transchant] теоретическое решение, которое порывает с вопрошающими с(п)екулярностями логоса, поддерживающими и увековечивающими феномены Мира и, шире, мирскую феноменальность в её работе по исключению Ангела: этот передовой путь — путь ангельской Нететической Трансцендентности, которая порывает с феноменальной самодостаточностью Мира.
2. Строгое решение проблемы, поставленной мыслью в пришествии Ангела, требует необратимого или в-последней-инстанции определения анти-феноменологии в той невзаимной точке (или невосприимчивой к взаимности или обратимости), которая, надо сказать, исключает всякую мысль (но исключает сама собой, а не мыслью); эта мысль, как мирская или феноменологическая, так и не-мирская или анти-феноменологическая, проходя через ту мысль, которую ее безразличие к Миру образует (помимо прочего, и строго говоря, равенство с ними) как не-феноменология, конечно же, является мыслью Ларюэля (которой антифеноменология, посредством и в ходе постоянных споров, которые она с ней ведет, многим обязана).
2.1 Условимся здесь, что мысль Ларюэля представляет собой – хотя это уже должно быть известно – не-философию. Её следует понимать как дисциплину, не совпадающую с философией, поскольку она принадлежит к иному способу мышления: в то время как философ, руководствуясь требованиями решения или смешения (смешения двух терминов), соотносит себя (справедливо) с Миром, не-философ разворачивает одностороннюю мысль о самой философии и, следовательно, о мире мысли. Не-философия вовсе не имеет отношения к отрицанию философии или к «лучшей» мысли, чем она; эта подлинная дисциплина, главным результатом которой является открытие мысли за пределы ее философских границ, то есть освобождение мысли путем осуществления дерегуляции и де-разделения, установленных в человечестве, определяет себя двойной причинностью: причинностью Реального-Единого, или в-Человека [en-Homme] (аксиоматизируемого как данное-без-данности, проживаемое-без-жизни, наслаждаемое-без-наслаждения, радикальное несчастье и т. д.), которая по сути определяет ее; и причинностью философии (феноменологии, психоанализа, этики и т. д.), которая обозначает как её (несущественную) причину существования, так и объект ее критики и дает начало свободной теории философии с точки зрения особой области философии, которая составляет лишь один случай (среди прочих), который вызывает теорию, но по сути не составляет её.
2.2 То, что анти-феноменология принимает последнюю инстанцию, не является незначительным и делает явной устойчивость её (окказионального [occasionnale]) бунта против феноменологии: по сути, это означает, что, в отличие от феноменологии, которая создает систему эмпиризма с идеализмом, с трансцендентальным, обеспечивающим необходимую связь сторон в присутствии (в судебном и ансамблевом смысле этого термина) во всем, что не только является всем, но еще украшено блеском непосредственности и очевидности, - антифеноменология есть материализм.
2.2.1. Антифеноменология – это материализм или, скорее, совершенно гностически-материалистическая мысль, принимающая некую конечную инстанцию, например, «ничто есть всё». Феноменология же принимает Принцип и возвращает всё сознанию (под тем или иным названием: этот список будет утомительным, если учесть, что новизна каждой «новой» феноменологии покоится главным образом на этом типе номинальных вариаций... Вот это схоластика!); она спиритуалистична, в более или менее идеалистических или эмпирических тенденциях, в зависимости от ориентации и интересов её представителей.
2.2.2. Здесь необходимо упомянуть материальную феноменологию Мишеля Анри. Она занимает особое положение, в котором феноменология, достигнув своего истинного насыщения, критикует саму себя (однако, будучи как таковой, она лишь полурадикальна, поскольку опирается на радикальную полуимманентность, характерную для самоаффекции или пафоса жизни Анри) и, следовательно, возносится к вершинам мира мысли: это абсолютно необходимое условие в массиве расширенной феноменологии (как в другом контексте говорят о «расширенном галилеизме») – то есть, опять же, самонасыщенной феноменологии и этого завершенного состояния – следует назвать контр-феноменологией.
2.2.2.1. С одной стороны, работа Анри разрушает фундаментальное требование феноменологии, которая цепляется за явление (и, следовательно, за Мир, за мировой горизонт в его трансцендентности); она облекает то, что отказывается себя проявлять, – то есть жизнь в её само-аффекции или само-порождении, – в её впечатляющую плоть, образующую чисто имманентную Материю. Но, с другой стороны, этот разрыв с феноменологической дистанцией (соответствующей трансцендентности, тождественной мирской и временной в пришествии того, что проявляется в проявлении) таков, что он основывает реформацию внутри феноменологического метода и головокружительно переориентирует всю философию, от которой он зависит.
2.2.2.2. Анри играет, умело сохраняя двусмысленность: то, что касается логоса феноменологии. В отношении «греческого Логоса, в котором феноменальность является частью мира», Анри явно порывает с феноменологией; с другой стороны, обращаясь к «Логосу Жизни», в котором феноменальность есть феноменологическая субстанция самой этой жизни, её охват, её наслаждение, он продлевает её, но, применяя её в обратном направлении. Анри удовлетворяет феноменологическому требованию предизначальности, этой абсолютной и истинной определенности, которая обосновывает явление и зависит от Мира, но это делается лишь на основе прояснения (почти тавтологического) невидимой Материи, которую он называет «антисущностной основой» мирского видения, но которую на самом деле следует назвать контр-сущностной основой мира мысли.
2.2.2.3. Поскольку феноменология Анри — одна из жемчужин феноменологии, а также один из её самых радикальных вызовов (первая создаёт систему со второй), она обладает неоднозначным достоинством (католическим, если говорить по правде) придания феноменологии расширения мира мысли. Именно в этом смысле материальная феноменология (в определённом смысле!) контр-феноменологична.
2.3. Последняя инстанция — это радикальное Имманентное, Реальное ничто-но-Реальное [Réel rien-que-Réel], которое анти-феноменология аксиоматизирует вместе с Материей (ничем-но-Материей, т. е. без субстанции или вещности, хотя и как в-себе, как кантовский ноумен) и Душой (в-Душе [en-Âme], т. е. исключающей себя по отношению к этому остатку трансцендентности, предположительно абсолютно решающему, который соответствует анрийскому самоотношению).
3. Анти-феноменология требует иных названий и применений как гнозиса, так и материализма, которые (в глазах тех, кто ничего не читал по этому поводу) в конечном итоге противоречат сами себе; необходимо будет провести небольшую уборку.
3.1. Гнозис нерастворим в спиритуалистическом пиве. Материализм не путает себя с эмпирическим грабежом (в баре, где подают спиритуалистическое пиво). Более того, если эмпиризм — это мистицизм, то антиэмпиризм материализма и антимистицизм гнозиса подтверждаются совместно.
3.2. Оторвать гнозис от спиритуализма и мистицизма, а материализм от эмпиризма и сциентизма — вот директива, которая предоставляет гностико-материализму традицию бунтарства.
3.2.0.1. Положительно, и назло глупцам: традиция и бунт, взятые строго, выражают друг друга. Это можно зафиксировать в теореме Ахиллесова Талона: «Традиция — это смерть конформизма, который я ненавижу».
3.2.0.2. Отрицательно и совершенно тривиально: история и материализм, история и гнозис исключают друг друга.
3.2.1. Гностическая экономика мысли — это то, о чём агностический мир знать не желает. Более того: это эвакуация-рекуперация того, что возвышает западный глобализированный хлам.
3.2.1.1. Западная максима, агностическая или промирская (насколько она глобализирована), формулируется как «двое, сливающиеся в одно».
3.2.1.2. Что касается гностической и материалистической максимы – под эгидой того, что помещает режим мысли и (неосуществимой) практики, работающий над мессианской реализацией антимира (которого теософские и теологические дискурсы представляют собой искажённые или смягченные версии, говоря каждый то, что хочет сказать), – то она заявляет о себе как «разделяющий надвое», то есть: «правильно разделять/обожествлять [se div(in)iser]» (об этом см. Déclarer la gnose).
3.2.2. Мирская мысль желает, чтобы всё было (во) всём [all is (in) all], то есть чтобы у неё не было последней инстанции, а Принципа, в котором всё возвращается, в котором всё порождается и по отношению к которому нет ничего, и в частности никакого принципа, который можно было бы артикулировать; гностико-материализм хочет, чтобы ничто было всем, «Материей», но также и «Душой» или «Реальным», называя это не-всем [pas-tout], тем, в чём есть противоречие, непротиворечивой инстанцией противоречия.
3.2.2.1. Кстати: здесь можно определить линию раздела между спиритуалистической (или плотиновской) и материалистической версиями неоплатонизма, поскольку от Плотина к Проклу или Дамаскию существует не просто разница в акценте или степени; существует разница в природе, и, вопреки комментарию Станислава Бретона, необходимо отметить, что не «ослабление» плотиновского тезиса, согласно которому всё есть во всём, даёт начало прокловскому повторению в «Началах теологии» §103: «Всё есть во всём (да), но каждое в своём собственном модусе»; скорее, это его радикальная трансформация, его отрыв от спиритуализма.
3.2.2.2. Умерять всё (реальности) — значит, в общем смысле, настаивать на не-всём (реальности), которое всегда и везде разделяет её, оспаривая тотальность и противореча её тотализации: это не значит утверждать множественное в едином таким образом, что (тотализованное) множественное имеет свой принцип порождения в Едином-Всём, а Двоицу в Едином реальности; то есть говорить «да» всему, но только в соответствии с каждым, которое, следовательно, говорит ему «нет» (что его разделяет).
3.3 В конечном счете, функция анти-феноменологии состоит не в том, чтобы оттачивать мирские различия ради своей материальности, а в том, чтобы в конечном счете (а не посредством с(п)екулярного эффекта тезиса) оторвать гностико-материализм от гностической экономики мысли, проясненной как традиция бунта.
3.3.1. Существует Единая феноменализация – и, следовательно, неверсионируемость (моральная, а не экономическая) – гностико-материализма как уникальной традиции посредством описания (формулировки в герменевтическом ключе), строго подчиненного предписанию существования.
3.3.2. Анти-феноменологическая не-версия, которая не лишена связи с не-феноменологической универсией, противостоит любой мирской версии, даже в порядке неоплатонического материалистического обращения (против спиритуалистического процесса); это ориентация и экзегеза в соответствии с Единым-Реальным (радикальным Имманентным, Данным, не-но-данным или без-данности) материального (эмпирического данного, неизбежно трансцендентного) таким образом, что оно должным образом очищается (спасается) от своей мирскости.
3.4. Критерии материализма зависят от более или менее радикальной аксиоматизации, выведенной из Реального (и от передового края мысли, которая его артикулирует).
3.5. Реальное — это не то, за что цепляются все материализмы и все гностицизмы, а последняя инстанция, которая аксиоматически дает (себя) каждому гностико-материализму.
4. Согласно Материи (в-Материи) или Душе (ничто-кроме-Души) и в случае расширенной феноменологии, анти-феноменология развертывается под видом троичной односторонней мысли (а не тождественной, как в случае с контр-феноменологией Анри; или дуальной, как в случае с не-философией Ларуэля): если нет более чем одной стороны (Материя, как радикальное Имманентное, не образует сторону), эта последняя (то есть трансцендентность) стратифицируется или, скорее, разделяется и артикулирует себя односторонне.
4.1. Контр-феноменология исходит из одностороннего отождествления, которое предписывает всякое явление Мира (всякую трансценденцию) в том, что радикально отказывается являться ему, и, следовательно, делает последнюю возможной, то есть имманентность того, что возникает, порождает и раскрывает себя в движении патетического сокрушения трансценденции самой по себе.
4.2. В случае не-феноменологии речь идёт об односторонней дуализации, то есть об изобретении посредством «трансцендентального клонирования» регистра реальности, который, сохраняя радикальную Имманентность всякой трансцендентности, даёт ей средства соотноситься с Миром и каким-либо образом воздействовать на него. Речь не идёт о том, чтобы мыслить её на новом уровне или на новой основе и считать это подменой феноменологии; перефразируя Ларуэля, необходимо сказать, что не-философия как не-феноменология есть мышление, которое, отнюдь не претендуя на отрицание или замену феноменологии, сопровождает её, как знание сопровождает её объект.
4.3. Если не-феноменология есть сила (мышления) (или органон теоретического господства над Миром, практики господства над мыслемиром), а контрфеноменология есть его недостаток, то антифеноменология, по отношению к себе самой, говорит о слабости (мышления), поглощающего понятие односторонней троичности.
5. Односторонняя троица — это Душа, Бунтарь и Ангел; точнее, это необратимый порядок этих трех инстанций (которые также говорят, в зависимости от угла атаки, о Реальном, о Субъекте и о Мысли, или, точнее, о Реальном-Едином, о субъекте без мысли и о слабости мысли; о Материи, о Теории и о Людях и т. д.).
5.1. Душа говорит прежде всего о радикально противоречивом позитивном феноменальном содержании, которое есть (без-бытия или небытия) Реальное: это Реальное, данное-в-последней-инстанции, радикально данное Имманентное, исключающее из себя всякую данность, даже самоданность.
5.1.1. Душа, как радикально данная (то есть без-данности), не включает в себя остаток трансцендентности, который был бы исключением всякой данности: она есть Душа-в-Душе или ничто-кроме-Души, то есть без-Бытия, без исхода из ничего (и при этом без принадлежности к трансцендентности небытия). Она есть Реальное в лице, такое, что, будучи просто данной (в этой простоте, непостижимой для Мира), она никоим образом не вопрошает, но всякий раз позволяет прекратить мышление в терминах вопрошания о кругообразных или с(е)кулярных вещах. Короче говоря, Душа или Материя есть Реальное, которое позволяет нам в конечном счёте порвать с режимом Вопроса.
5.1.2. Если Мир не постигает Реальное в его простоте, то это потому, что он исключает его. Или, скорее, Реальное не постигается и даже миром мысли, поскольку оно не принадлежит ему (но позитивно, а не путём вычитания); без трансцендентности, даже без отношения к себе (оно не является причиной себя), Реальное есть не что иное, как его автофеноменализация, очищенная (но прежде всякой очистки – без очищения) от феноменальной с(п)екулярности (фатально удвоенной как с(п)екулярность двусмысленностями феноменологического логоса и в них).
5.1.3. Откуда же, в таком случае, мы знаем Реальное? И как мы можем говорить о нём, если не можем обнаружить его нигде в Мире, включая его мистические и прагматические окраины? Очевидно, таким образом (и я говорю это со всей серьёзностью, или, по крайней мере, без смеха), Реальное — это Человек.
5.1.3.1. Не то чтобы я знал только какой-то «принцип человеческого рода» или «высший средоточие человечества», но всякий человек, любой человек, каждый человек; Душа — это ядро радикальной человечности, нередуцируемое, внемирское, которое «оживляет» нас в той мере, в какой мы есть (или на основе которого мы поддерживаемся); это Человек во-плоти.
5.1.3.2. Чтобы не ошибиться, я настаиваю: утверждение, что Реальное есть Человек, не подразумевает уступчивости по отношению к гуманизму или просто по отношению к человеку в том смысле, что касается разумного существа, того, что может быть познано средствами чувственности (то есть существа, способствующего этико-юридическому устройству прав человека). Напротив, такое разъяснение представляет собой мощнейшее оружие, способное противостоять всем попыткам человечества защититься и всем тревогам за его выживание, как индивидуальное, так и коллективное.
5.1.4. Что касается умения говорить о Реальном, то нет ничего проще: не будучи ни выразимым, ни невыразимым, поскольку оно не меняет язык или мысль, Реальное говорит (само) под видом имманентного и нететического письма, которое есть (трансцендентальная) аксиоматика.
5.1.5. Душа, таким образом, аксиоматизируется как Ночь-в-Ночи (Ночь-без-противоположностей, та, в которой Мир не есть День), основа которой скрывает жизнь каждого человека и, не создавая мира, бросает ее туда.
5.2. Но если Душа – как радикальная Имманентность, в которой позитивная феноменальная противоречивость есть Реальность-в-личности, Реальное не что иное, как Реальность – не создает мир, она, тем не менее, определяет его: Душа есть его всеобщая причина в-последней-инстанции.
5.2.1. Первое следствие из этого: универсальность причинности, осуществляемая Реальным, негативна (точно пропорциональна позитивности непоследовательности, радикальности имманентности или даже исключению трансцендентности, которая «проистекает» из нее).
5.2.2. Второе следствие: Реальное определяет необратимый (в уникальном смысле) и односторонний (с одной стороны) порядок мысли, который не является видимостью; необходимы лишь случаи, то есть, с одной стороны, материальное, а с другой — то, что его потребляет или дес(пе)екуляризирует: это называется анти-феноменологическим методом, который отделяет не только Реальное мысли (окказиональное, а не конститутивное), но даже субъект мысли (который, даже не конституируя субъекта, является вдвойне окказиональным).
5.2.3. Третье следствие, связанное с первым: поскольку Реальное (или Душа, или Материя) является последней инстанцией, остальные инстанции последовательны и (по отношению к Реальному) автономны.
5.3. Среди этих инстанций первая (иными словами, вторая инстанция в односторонней троице) — это Бунтарь, то есть Субъект. Бунтарь занимает место Реального с трансцендентностью, в стихии Реального, в которой он утвердился (а не покидает её, что воспроизводится в не-феноменологии). Или даже: Субъект, утвердившийся в стихии Реального, обеспечивает наместничество Человека, который, определяя в конечном счёте, является «истинным Капитаном».
5.3.1. Заместительство радикального Имманентного по отношению к трансцендентности, в которой заключается инстанция Субъекта, никогда не следует путать с осуществлением акта Реального в Мире: трансцендентального и только трансцендентального – то есть, сам по себе лишенного какой-либо силы, какой-либо способности вмешиваться в эмпирическое (в смысле Мира!) с целью господства над ним, даже посредством априорной силы теории – у Субъекта иное призвание, нежели подчеркивать Реальное в реальности, пассивно навязывать впустую трансцендентальную печать достоинства (и потому, конечно, такое понятие имеет мало смысла...).
5.3.2. Порождение Субъекта посредством установления его на основе Человека во-плоти можно связать с родством (трансцендентным, само собой): что же тогда это делает с Бунтарём, как не с Сыном Человеческим... Давайте разберёмся в этом (извините, но это меня забавляет): Реальное есть Человек во-плоти, а Субъект, установленный в соответствии с Реальным, есть Сын Человеческий, что приводит к теореме, которая отнюдь не незначительна: каждый Субъект есть Христос.
5.4. Народ, как и Ангел, подобны королю Франции, согласно Леону Блуа (и Жанне д'Арк, о которой пишет Блуа): «несколько возмущённый тем, что он является, или кажется, неоспоримым хранителем Христа, восседающим на троне, чтобы изгонять демонов». Третья инстанция в односторонней троице — та, которая берёт на себя управление остриём.
5.4.1. Ангел (или Народ, или Мысль, или Энтузиазм и т. д.) принадлежит к порядку трансцендентности, но такой трансцендентности, что она отсекает трансцендентность Мастера, когда она предоставлена самой себе; эта трансцендентность сама по себе нететическая: это Нететическая Трансцендентность (НТТ), в которой режущая кромка никоим образом не возвращается к господству.
5.4.1.1. С Мастером, который есть не что иное, как смертельное состояние ситуации или феноменологический процесс с(п)екулярной достаточности, увековечивающий себя как мир мыслей, можно утверждать следующее: когда Ангел возвращается, это Мастер.
5.4.1.2. Обобщение: когда — жалко подавленный трансцендентным в Реальном или спутанный с априорным слоем силы мысли и, следовательно, неотличимый от Субъекта — Ангел приходит к практике (а не к теории ничего-но-теории, чистая теория лейтенантства Реального) это все еще Мастер (анрийская или ларуэлианский)
5.4.1.3. Следствие: Ангел возвращается к Мастеру, когда его острие не предопределено в Реальном посредством теории-субъекта, который есть Бунтарь; работа Ангела спасительна, а не варварна (или, во всяком случае, отсутствует), если и только если она определяется без взаимности Христоподобным Лейтенантом истинного Капитана, который есть не Бог, а Человек!
5.4.2. Вместо Субъекта, Ангел выступает посредником между Реальным Человеком и Мировым Богом. Его НТТ — это благодать, в которой теоретик в конечном счёте потребляет или диализирует достаточную с(п)екулярность трансцендентного мира, возвращающего Ангела Мастеру и использующего передовой край первого для увековечения (в конечном счёте варварского) второго. Это также слабость (мысли) — иными словами, мысль, не возвращающаяся к своему Субъекту, или же мысль о Субъекте, установленном согласно Реальному, но без него.
5.4.2.1. Слабость мысли есть мысль, которая не конституирует Субъект, не создает его; она больше ему не является, она есть просто органон, который мыслит «через» Субъект, который не только не мыслит сам по себе, но, более того, даже не решает себя в мышлении (которое мы обозначили как дважды окказиональную мысль).
5.4.2.2. По мнению Бунтаря (или Ангела всех ангелов во Христе), слабость мысли способствует утверждению гнетущей нереальности Мира в его реальности.
5.5. Анти-феноменология, спасая видимости, уничтожает видимость (феноменальную достаточность Мира).
5.6. Анти-феноменология, как бунт во плоти, разворачивается под видом реального разрушения (или посредством Реального) практики, в которой производство видимости стирает пришествие Ангела.
5.7. Подведем итог: с контр-феноменологической самопривязанностью, не-феноменологической силой (мысли) и анти-феноменологической слабостью (мысли), то есть с односторонней идентичностью, односторонней двойственностью и односторонней троичностью — соответственно, есть презрение к Миру (и его немедленное переосмысление в жизни), безразличие к Миру (и ко всему, что представляет собой повод для мысли) и ненависть к Миру (которую каждый повод для мысли подтверждает и раздражает).
6. Это программа, которую мы называем программой террора, в том смысле, в котором Ларуэль описывает её в полемике с Деррида: «Я понимаю, почему можно испытывать чувство ужаса или требования, которое не может быть нарушено. Я думаю, что теоретически не существует компромисса, на который можно было бы пойти, за исключением того, если компромисс является конститутивным для Реального. Однако, поскольку я думаю, что этот компромисс вовсе не является конститутивным для Реального, я не делаю никакого компромисса и довольствуюсь последовательностью — то есть, я пытаюсь создать строгую науку». Этот террор, метод которого артикулируется на основе добродетели, хочет лишь разорвать (порочные) круги мира.
6.1. Если анти-феноменология является методом добродетели, который разрывает (порочные) круги мира мыслей, то это потому, что она оставляет мир мыслей не в точке кругов, а, что более радикально, в круге кругов, который может различить только она.
6.1.1. Об этом круге, из которого мир мысли не может выйти, потому что не видит выхода, уместно сказать слова Марка Ришира: «Пытаться помыслить вещь, не имея заранее данных о средствах её достижения, – вот задача феноменологии. Невыполнимая задача, искушение невозможным. Но разве это не наше человеческое состояние?»
6.1.2. Поднимая круг кругов до точки его зарождения, анти-феноменология оказывается в состоянии порвать с ним, отделиться и открыть «новое» поле феноменальности, которое всегда было присуще еретикам: континент или родина небесного события [événementciel] сурового бунта.
6.2. За исключением того факта, что необходимо быть предельно точным, бунт лишь в том случае является строгим, что он не желает покидать сферу (адских кругов) господства: можно сказать, по сути, что это лишь постольку, поскольку Бунтарь никогда по-настоящему не проникал в нее, что только его метод имеет к ней отношение (и все же, в конечном счете), что бунт не является видимостью.
6.3. Что значит иметь отношение к господству в-последней-инстанции? Не идти с ним на компромисс, заранее отказаться от всякого примирения (всякого разумения) с ним.
6.3.1. Следствие этой радикальной непримиримости (или не-примиримости) теоретического метода имеет название: ультиматум.
6.3.2. Однако внимание: «нам нужны», как сказал Мао Цзэдун, «страстный, но спокойный настрой, интенсивная, но упорядоченная деятельность», такого рода, чтобы речь шла не о том, чтобы уступить правому крылу не-феноменологического теоретизма [théoricisme], которому не хватает энтузиазма, интенсивности, остроты бунта против Мира, а о том, чтобы уступить ультраправому крылу контр-феноменологического терроризма [therroricisme], которому не хватает спокойствия и порядка, то есть строгости теории.
6.3.2.1. Связывая позицию анрийской мысли с ультраправым терроризмом, я исправляю типологию (ретроспективных) отклонений в уже предложенном теоретизме. Видя, таким образом, в терроризме философии радикальной имманентности «левое» отклонение по отношению к теоретизму, я позволил себе взять гностический (докетистский) аспект творчества Анри – сохранившийся, в частности, в «C'est Moi la Vérité», а затем рассеявшийся, но, тем не менее, с трудом сохраняющий свою силу. Сегодня всё ясно: анрийское насилие – это насилие, имеющее более прочные основания, но оно всё ещё то же самое, что и насилие институциональных христиан, не отказавшихся от своего презрения к современности и отрицающих любое соглашение с ней (которое ослабило бы авторитет Церкви и её епископов, и прежде всего Рима); это (в остальном великолепная) реакционная доктрина.
6.3.2.2. Что касается правого или либерального теоретического уклона, использующего не-феноменологию, то мне он не кажется спорным. В чём же, по сути, заключается главный эффект работы Ларуэля, если не в освобождении мысли от философских цепей, которые ограничивают её (авторитарным и достаточным) порядком, так что её изобретение радикально разрежено и незаконно подчинено согласию иной инстанции, нежели инстанция индивида (Субъекта-Чужого)? Очевидно, что философский рынок, на котором не-философия работает над тем, чтобы открыть мысль — преодолевая «бюрократические» барьеры, которые регулируют (и затрудняют) доступ к ней — не является внутримирским рынком, и индивидуум, который протестует против своего права строить свое маленькое предприятие идей, не имеет ничего общего с доксическим индивидуумом, сведенным к вкусу и цвету... Несмотря на это, тенденция существует, и, к сожалению, это происходит на стыке, который явно меньше нуждается в последовательных трансцендентальных либерализациях, чем в способности определить в последней инстанции линии разделения между Ангелом и Мастером и, следовательно, в осуществлении непорочного ангельского ужаса, то есть бунта, в котором передний край не возвращается вселенски к Мастеру, но остается радикально внутри-Ангеловым.
6.4. Анти-феноменология — это дисциплина, которая в конечном счёте ставит ультиматум господства: ультиматум Христо-бунтаря или гностика-материалиста, «креста, разрывающего магический круг, порочный круг, который притягивает весь человеческий дух и возвращает всё в него» (перефразировав Г. К. Честертона).
7. Занятие анти-феноменологией, которая не играет ни с Реальным, ни с теорией того, что не является Реальным, ни с разрушением того, что отрицает себя как в Реальном, так и в теории, которая навязывает себя ему посредством обоснования, однородно по отношению к постоянному исправлению существующих определений и директив.
Gilles Grelet, ‘Anti-Phénoménologie’, Revue Philosophique de la France et de l'Étranger, 194 (2) (2004), pp. 211-224. Trans. Kris Pender.
Анти-Феноменология.
***